Дрянь королевского двора

      Вечерело. За высокими стрельчатыми окнами догорал оранжевый закат и его зарево было похоже на то, которое окутало полыхающий порт. Генрих бежал по длинным коридорам, игнорируя уставших слуг, которые брели в бальный зал с новыми кувшинами вина, батареями фужеров, блюдами с закусками и прочей снедью, рассчитанной на долгую, хмельную ночь. Он уворачивался от них, лавируя между подносами и чужими плечами, – лишь бы не сбавлять шаг.       Во дворце было полно солдат и стражи. В каждом коридоре, у каждой ниши стояли люди в кольчугах и доспехах – одни прибыли с Хартвингом, других выставил король, чтобы дворец не выглядел беззащитным на фоне такого количества вооружённых гостей. От этого обилия мундиров, мечей и сапог, грохочущих по каменным плитам, воздух сделался спёртым и каким-то тревожным, будто замок превратился в осаждённую крепость, а не в место празднества.       Жрецы вновь облачились в красный. Их угрюмые лица, обведённые тенями от колеблющегося пламени факелов, могли соперничать разве что с лицом самого́ главнокомандующего. Хартвинг терпеть не мог дворец, и это не было секретом ни для кого. Он въехал в ворота, поприветствовал короля, выстоял ровно столько, сколько требовали приличия, – и удалился, подарив Генриху возможность улизнуть под благовидным предлогом. Спасибо дяде, что не стал изображать радость дольше необходимого.       И всё равно эта короткая встреча заняла практически весь день. Пока соблюли все формальности, пока провели положенные церемонии, пока произнесли речи и тосты, пока вручили подарки, пока наградили отличившихся солдат и зачитали длинный список имён, – солнце успело перекатиться через небесный свод и рухнуть за горизонт. А вместе с ним рухнули и надежды Генриха вернуться быстро.       У него голова шла кругом от множества дел, от всей этой помпезности и неестественной, раздутой на пустом месте торжественности, которую дворец умел создавать буквально из ничего. Генрих не привык к этому за всю свою жизнь – несмотря на то, что жизни за стенами дворца у него, считай, и не было. Те короткие вылазки с Йеном были глотками свежего воздуха. Но только глотками. А дышал он всё равно этой душной, пропитанной духами и воском атмосферой большого зала, где каждое слово взвешено, а каждая улыбка фальшива.       Дворец никогда и никому не станет домом, даже если жить в нем.       Принц перемахнул через пролёт лестницы, едва не запутавшись в длинных полах камзола. Камзол этот был практически до пят, скроен из жёсткой парчи, расшитой золотыми нитями, – тяжёлый, как кольчуга Йена, и такой же неудобный.  Но начать снимать его – значит остановиться, а этого он позволить себе не мог. Поэтому бежал так, чувствуя, как тяжёлая ткань хлещет по ногам и путается в коленях.       Наконец он добрался до заветной двери. На ощупь нашарил замочную скважину, вогнал в неё ключ. Два оборота – и перед тем, как толкнуть створку, в голову ударила мысль: там пусто. Он уже успел представить себе, как бежит обратно, вслед за Хартвингом, как просит главнокомандующего показать лагерь и ловит на себе его снисходительный взгляд. Хартвинг не постесняется выставить принца вон, а если Генрих откажется уходить – выволочет за шкирку и приставит стражу, чтобы горе-наследник точно дошёл до своих покоев.       Но как только дверь открылась, внутри оказалось не пусто.       Йен всё так же сидел у стены, только теперь он подтянул колени к лицу и уткнулся в них лбом. Заслышав скрежет замка́, он вздрогнул и вжался в камень спиной, испуганно вскинув голову. Полоса закатного света, просочившаяся в дверной проём, полоснула его по лицу, и Генрих, ещё не успев сделать шаг подумал: лучше бы он сбежал.       На заплаканном лице Йена промелькнуло узнавание, но он не расслабился. Только стиснул зубы, глуша всхлипы.       Генрих бросился к нему, обнял, не зная, как извиниться и что ещё сделать. Слова застревали в горле. Он не умел играть так, как Йен. Йен, окажись он на его месте, вернулся бы так, что всё осталось бы игрой. Йен наплевал бы на все церемонии и приличия, и они продолжили бы ровно с того места, на котором остановились. Но Генрих был Генрихом – и сейчас он просто прижимал друга к себе, чувствуя, как чужие слезы капают ему на бедро.       Почему он плачет? У Генриха не было ни малейшего понятия, что могло произойти в этой крошечной комнатке такого, что заставило бы Йена плакать. Тот не плакал даже под плетьми. На памяти Генриха его друг плакал дважды, и оба раза это были слёзы совершенно другого масштаба.       – Йен... – осторожно позвал Генрих, пытаясь успокоить, но всхлипы стали только чаще.       Генрих боязливо обернулся на всё ещё открытую дверь. Ее надо бы закрыть – в любой момент мимо мог пройти кто-то и увидеть, то, что было куда сокровенные, чем их поцелуи. Но Йен так прижался к нему, вцепившись в лацканы камзола, что отстраниться сейчас, даже ради того, чтобы повернуть ключ в замке, казалось ещё большей подлостью, чем бросить его одного в этой тёмной комнатёнке на целый день.       – Что случилось? – спросил Генрих, но ему не ответили. – Это из-за того, что я задержался? Я бы обязательно пришел. Я бы не оставил тебя здесь на ночь.       – Нет, – послышалось глухое.       Генрих прижал его сильнее. Он понятия не имел, что делать. Никогда раньше он не оказывался в ситуации, где утешает он. Это всегда был Йен. Тот появлялся, когда у Генриха не оставалось никого, – садился рядом и заговаривал зубы своими мечтами. Он рассказывал о магах, не знающих усталости и способных пробить крепостную стену, о Юге, где море тёплое даже зимой и где небо ночью усыпано незнакомыми созвездиями. О людях с настолько бледной кожей, что она отливает алебастром и никогда не сгорает под солнцем. Он читал Генриху книги, которые звучали как сказки, и сам же смеялся над написанным в них.       История про отрубленную голову была его любимой. Голова вела беседу с собственным убийцей ещё несколько лет после казни. А потом эта голова уговорила убийцу пришить её обратно к телу и тот сделал это обычной ниткой. Мёртвый человек до сих пор прячется среди живых, лишь изредка обновляя нитку, что крепит его голову к шее.       Генрих слушал – и незаметно для себя заражался этими мечтами. Они были яркими, далёкими и абсолютно неосуществимыми, а потому не воспринимались всерьёз. Как и сам Йен. Их не нужно было осуществлять, в поте лица добиваясь результата, рискуя разочароваться или потерпеть крах. Они оба не были магами и не имели ни малейшей возможности прикоснуться к тому, о чём грезили. Они просто мечтали о вещах, которые с ними никогда не произойдут, – и осознание этого дарило мечтам лёгкость.       Но сейчас сказка не годилась. Йен – не тот человек, которого можно успокоить выдумкой. Он в сказки, в отличие от самого Генриха, не верил никогда. Его привлекало только то, что можно потрогать, попробовать на вкус или хотя бы увидеть собственными глазами.       – Йен, – прошептал Генрих, – тот фокусник, которого ты тогда видел… он и вправду маг. Я нашёл его.       Плечи Йена перестали вздрагивать. Он прислушался и Генрих продолжил:       – Ты не поверишь, что он умеет. Он глотает огонь, да, ты сам видел. И парит над землёй, опираясь на обычную палку. Но это не всё. Он умеет бегать быстрее лошади и он сильнее лошади, Йен. Знаешь, что он делает? Он сам прикидывается лошадью. Впрягается в оглобли и таскает свою повозку, потому что настоящую лошадь ему негде держать и совершенно нечем кормить. Не рыбой же...       Он говорил, чувствуя, как пальцы Йена, впившиеся в лацканы его камзола, расслабляются.       – Я следил за ним три дня, – добавил Генрих уже будничным тоном, – и он меня заметил в первый же день. Кажется, он решил, что легче показать принцу магию, нежели прятаться от жрецов, которые как с цепи сорвались после того, как он меня ударил.       Он чуть отстранился, заглядывая в заплаканное лицо Йена, и губы его тронула слабая, неуверенная улыбка:       – Ты только не вздумай теперь сбежать к нему, ладно? Он, конечно, и вправду маг, но лошадь из него так себе. Тощая. И седло он вряд ли разрешит на себя надеть.       – Генри, – произнёс Йен, но вместо ожидаемого восторга в его голосе прозвучало осуждение. – Ты сам ходил в порт? Сам нашёл мага? Как ты вообще умудрился?       Принца отчитывали, нисколько не стесняясь ни тона, ни того положения, в котором они оба продолжали сидеть. Только теперь Йен не жался к другу, а отстранился, сложил руки на груди и ждал ответа. В такие моменты он становился до жути похож на свою тётку, и сходство это, прекрасно ему известное, злило его ещё больше.       – У меня был хороший учитель, – невозмутимо отозвался Генрих. – Он когда-то подробно рассказал и о калитке в саду, и о том, куда выходят коридоры для слуг, и о каморках вроде этой. Так что выпутываться я обучен.       Он благоразумно опустил упоминание о Марго, и вовсе не из осторожности, а потому что чувствовал себя виноватым. И Марго была не так уж и плоха. В конце концов, именно тётушка Йена помогла ему скрыть следы их утренней встречи, после которой без постороннего вмешательства было не обойтись.       – Язык бы отрезать этому учителю, – мрачно буркнул Йен. – Допустим, из замка ты научился сбегать так, чтобы шавки твоего отца сбились со следа. Но там, Генри… порт, маги, те трое, что напали на нас в прошлый раз, – это совсем другое.       – Ты сейчас пытаешься меня запугать? – перебил его принц с откровенной насмешкой, заставив Йена недовольно поморщиться.       Когда-то давно этот приём работал безотказно: стоило наивному домашнему мальчику заикнуться о прогулке в нижний город, как Йен в красках расписывал ему толпы головорезов в переулках и чудовищ, поджидающих в море. И Генрих верил. Верил в русалок, в гигантских спрутов, в тени, крадущиеся за каждым углом. Но с тех пор он успел убедиться, что жизнь за стенами дворца вовсе не так опасна, как любил изображать его друг, – если, конечно, специально не нарываться на неприятности, что Йен проделывал с завидной регулярностью.       Видимо, поняв, что старая тактика дала осечку, Йен переключился мгновенно, найдя за что ещё зацепиться. Он подался чуть вперёд и принюхался, снова выглядя как та дрянь, к которой привык Генрих. Хотя глаза у него всё ещё были красными и опухшими, а лицо – мокрым.       – Чем это от тебя пахнет? – требовательно спросил Йен. – Женщиной?       Генрих не стал оправдываться. Вместо этого он наклонился ближе, давая тому как следует распробовать незнакомый аромат. А затем схватил за затылок и мстительно прижал лицо друга к своей многострадальной шее. Под слоями пудры, которую нанесла Марго, всё ещё угадывались багровые засосы – следы утренней встречи, старательно выведенные Йеном на его коже.       Когда Генрих впервые увидел в зеркале, во что превратилась его шея, он едва не сполз по стенке, представив, в каком виде ему предстояло встречать дядю-главнокомандующего перед всем двором. Пришлось идти к Марго, что само по себе унизительно, но других вариантов не было. Просить сделать хоть что-нибудь. «Что-нибудь» обернулось толстым слоем пудры, которая до сих пор стояла в носу, и шёлковым шейным платком, под которым кожа чесалась так, словно он влез в заросли крапивы, а сверху ещё и натёрся песком. Весь день Генрих мечтал вымыть шею, и желание это было едва ли не сильнее, чем стремление вернуться в тёмную каморку.       Он подержал брыкающегося друга прижатым к себе ещё немного, наслаждаясь его возмущённым пыхтением, и только потом разжал руки.       – Какая гадость! – выплюнул Йен, отчаянно оттирая лицо от пудры, которая, смешавшись с остатками слёз, прилипла намертво.       Он попытался обтереться о плечо Генриха, но стало только хуже – парча мало подходила для этих целей. Йен выругался и отодвинулся от принца со всеми его манерными изысками, продолжив отплевываться уже в углу.       – Ты в моё отсутствие ещё и вкус к женщинам потерял? – окончательно вспылил Йен, видя что его страдания друга не трогают. – Какая прокуренная шлюха с тобой это сотворила?!       – Твоя тётя, – невозмутимо уронил Генрих.       Йен, услышав это, даже перестал ругаться. Он уставился на принца как на сумасшедшего и с опаской уточнил:       – Ты ходил к Марго?!       – Да.       – Лучше бы это была шлюха…       Договорить ему не дали либо высшие силы, которые не жаловали тех, кто так говорит о старших, либо проклятие, которое однозначно было наложено на пудру его тетки. Генрих даже больше верил во второе, ведь Марго за глаза называли ведьмой, а говорить о ведьме плохо – дурной знак. Йен расчихался так, что и слова больше сказать не мог. Только успевал хватать ртом воздух и вытирать нос своим поддоспешником.       – Йен, – Генрих подполз к другу, невзирая на его руку, вытянутую в просьбе не приближаться. – Давай я отведу тебя в порт, покажу мага.       – Отстань! – умудрился выдавить тот между мучившими его приступами.       – Бедный поддоспешник... Я его сначала порвал, потом руки вытер, а теперь вот, ещё и это, – посетовал Генрих, жалея вещь, которая должна была сноситься во множестве битв, но вместо этого заканчивала свое существование как носовой платок. Хотя стоило признаться, что относительно рук он не был уверен, однако обо что-то он все же вытерся. И точно не об кольчугу.       – Новый мне достанешь! – тут же нашелся Йен, но поддоспешник от лица убирать не спешил, видимо ожидая, не настигнет ли его снова чихание. – Показывай своего мага, – послышалось уже не такое резкое и стало понятно, что не чихание теперь причина, по которой друг закрывает лицо.