Дрянь королевского двора

      – У меня глаза чешутся, – пожаловался Йен, шагая рядом с Генрихом по пустынным, плохо освещённым улицам.       – А ты не три их, – в который уже раз повторил Генрих, хотя прекрасно знал, что совет его бесполезен. Йен всё равно то и дело лез к лицу, поминутно чертыхаясь, и уже расчесал его до красноты.       – Как женщины с этим ходят? У меня голова от этой дряни болит. Ты знал, что она сладкая? – внезапно оживившись, Йен резко повернулся к другу и, не успел тот опомниться, снова ткнулся лицом в его шею, проходясь языком по коже ровно там, где пудры было больше всего.       Генрих оттащил его от себя, ухватив за плечи. Благо улица была почти безлюдна – в ночное время горожане предпочитали не высовываться, и до двух идущих по ней юношей никому не было дела.       Многотысячное войско герцога Хартвинга, раскинувшее лагерь под самыми стенами столицы, отбивало у людей всякую охоту показываться на улицах без крайней нужды. Солдаты кишели повсюду – правда, днём. Во дворце, за исключением пиршественных залов, квартировали лишь высшие чины с приближёнными; простая солдатня заполоняла рынки, кабаки и переулки нижнего города, но ровно до заката. С наступлением темноты городские ворота запирали, и всех военных без различия званий выпроваживали обратно в лагерь.       Некоторые, впрочем, умудрялись оседать на постоялых дворах и в трактирах. Другие находили приют в борделях и игорных заведениях – там, где можно спустить жалованье и развлечься с женщинами. На подобные вольности до поры закрывали глаза. Но если кто-то начинал наглеть, его уже наутро можно было найти на площади, в колодках, выставленным на всеобщее обозрение. Негласный приказ гласил: такого человека больше не пустят ни в одно заведение, и оказаться на его месте не желал никто. Однако и попадаться на глаза солдатам без особой надобности горожане тоже не стремились.       Так и жила столица, пока герцог с армией не снимался с места. Молодой герцог Фальк, едва уладив дела с наследством и утвердившись в новом титуле, задержался в городе лишь на несколько дней, предпочтя поскорее вернуться на фронт – военные успехи пьянили его сильнее любого вина. Хартвинг уезжал и того быстрее: как только завершался пир, он вскакивал на коня и уводил своих людей на Запад, к своим землям, где солдат ждали домой.       Генрих волновался, что главнокомандующий, уезжая, вновь заберёт Йена с собой. Самого Йена это, похоже, ничуть не беспокоило. Он ни словом не обмолвился о том, что собирается делать дальше, куда пойдёт, где станет жить. Теперь, без родового имени, без титула и земель, он числился обычным солдатом – и за то, что не подчинился приказу покинуть город, его уже сейчас могли схватить и заковать в колодки на площади.       Генрих покосился на друга. Тот, судя по довольной физиономии, всё ещё смаковал на языке сладковатый привкус пудры и, кажется, ни о чём не тревожился. Принц вздохнул и решил: всё потом. Сперва он обещал познакомить Йена с магом, а сложности – они, возможно, рассосутся сами собой, как это всегда происходило, стоило Йену оказаться в их эпицентре. Всё, что случалось с его другом, было абсолютно неожиданным и в то же время странно логичным. По опыту Генриха, волноваться за него было пустой тратой времени: помощь Йен принимал редко и с большой неохотой.       – Генри, – негромко окликнули его, и принц вернул свое внимание другу. Йен скосил глаза вниз, на рукоять, болтающуюся у его бедра. – Забыл поздравить: тебе всё-таки разрешили носить настоящий боевой меч.       Генрих неловко поправил перевязь, попытавшись запрятать ножны под плащ. Парадный камзол он снял и бросил в той же подвальной каморке, где Йен оставил свою кольчугу, но вот с мечом расстаться не смог. Боевое оружие было слишком ценным – и не только усыпанной самоцветами гардой, не только позолоченной рукоятью, оканчивавшейся навершием в виде оскаленной медвежьей головы. Оно было символом того, что мальчик наконец стал мужчиной.       Генрих и без того запоздал с получением клинка: церемонию должны были провести годом ранее, но обстоятельства вынудили всё отложить. Теперь меч наконец занял своё место у его бедра, и расстаться с ним как с камзолом, ему не хотелось.       Йен, не спрашивая разрешения, откинул полу его плаща и прошёлся пальцами по гарде, ощупывая её с видом знатока.       – Отец заказал тебе меч не у местных оружейников? – сразу определил он, царапнув ногтем по инкрустации.       – Нет, это работа кого-то с Юга, – признался Генрих.       – Наш король умеет признавать чужие сильные стороны, – задумчиво протянул Йен, вытягивая оружие из ножен ровно настолько, чтобы оценить сталь.       В этом мече настоящая красота и вправду была скрыта от посторонних глаз. Сталь оказалась настолько чистой, что в неё можно было глядеться, как в зеркало, и настолько прочной, что при должном умении ею можно было с одного удара срубить молодое деревце. Она не тупилась, не царапалась и не бралась ржавчиной, словно её вовсе не касались ни тренировочные столбы, ни вражеские клинки. От этого Генрих испытывал неловкость – у того же Гаррета меч был потёртый, в мелких сколах и следах заточки. Гаррет менял мечи едва ли не после каждого турнира и не привязывался к ним. Его первое боевое оружие, полученное от отца, висело теперь на стене родового замка и было скорее украшением, чем оружием.       Меч Генриха украшением не выглядел. Он был создан убивать – и вместе с тем оставался произведением искусства, за которое любой оружейник потребовал бы целое состояние. Йен с явной неохотой вогнал клинок обратно в ножны, и улыбнулся одними губами.       – Береги его, – сказал он тихо. – На турниры с твоим участием и без того приходит толпа, а теперь, с таким мечом, любопытных станет ещё больше.       – Отец сказал, что боевой меч должен хотя бы раз побывать в настоящем бою, – не удержался от хвастовства Генрих.       Он понимал Гаррета, который рвался на фронт, желая оказаться рядом с братом, почувствовать азарт битвы, о котором так много говорили наставники. В конце концов, для чего его с раннего детства учили фехтовать до седьмого пота, держаться в седле, стрелять из лука? Неужели все эти годы тренировок нужны были лишь для того, чтобы развлекать толпу на турнирных трибунах?       – Старый врун, – негромко обронил Йен.       – Что?       – Старый пердун, говорю, – ничуть не смутившись, повторил Йен и, увлекая Генриха за собой, свернул в лабиринт кривых улочек, где дома лепились друг к другу, как соты в улье. – Тебе, наверное, и доспехи выкуют под стать мечу, – продолжил он, развивая явно пришедшуюся ему по вкусу тему, пока мимо мелькали тёмные провалы подворотен, а редкие масляные фонари, развешанные в честь праздника, лишь подчёркивали, как быстро сгущается мрак за их пределами. – Тебе пойдут доспехи, Генри. Ты и без них выглядишь как доблестный рыцарь – из тех, рядом с которыми любая женщина чувствует себя леди, а любой мужчина – лордом. Не будь ты принцем, твоя выучка и стать могли бы показаться угрозой для короны: слишком красиво твой образ вяжется с королевскими достоинствами. Слишком правильно ты смотришься в расшитом золотом камзоле, с магическим мечом у бедра, с этим внимательным взглядом, которым ты ощупываешь проулки, стоит подойти к тебе чуть ближе, пожать руку чуть дольше, поцеловать чуть выше...       Генрих поймал себя на том, что вокруг сделалось совсем темно, а горячее дыхание Йена скользнуло по королевскому перстню, задержалось на костяшках пальцев и остановилось у самой чувствительной зоны запястья. Губы едва ощутимо коснулись вены, пульсирующей под тонкой кожей.       – Йен! – зашипел принц, пытаясь интонацией донести до друга хоть каплю благоразумия. И тут же осёкся, смутившись.       Он слишком хорошо знал это состояние друга. Когда Йен задумывался чересчур глубоко, он переставал замечать, что творится вокруг, и где он, собственно, находится. Он всё ещё мог быть расстроен – и почти наверняка был расстроен – из-за целого дня, проведённого в каморке. Но вслух он не скажет об этом никогда. Вместо того чтобы признаться в обиде, он исчезнет, переждет злость в одиночестве и вернётся, только когда будет готов не сделать лишнего.       В гневе Йен мог выпалить то, чего говорить не следовало, или совершить такую глупость, какой от него не ждал никто, включая его самого. Поступки эти всегда были резкими, спонтанными и опасными – и позже он о них горько жалел. Он извинялся даже перед братьями, которых на дух не переносил. И принимал любое наказание, какое назначал тот, кого он обидел.       Генрих решил не бередить эти раны. Он уже нашарил в темноте напряжённое плечо друга, собираясь мягко сжать его, привести в чувство, когда Йен заговорил вновь – глухо и совсем не так, как минуту назад.       – Моего отца убили не в бою. Его отравили. Яд – оружие женщин, детей и немощных стариков. Но на войне очень удобно списать всё на войну. Главное – найти человека, который сумеет подойти к герцогу... или к принцу... И проследить, чтобы тот, кто подсыпал яд, не начал болтать. Те, в ком течёт королевская кровь, очень редко погибают в бою, Генри. Я бы даже сказал – никогда.       Он помолчал, и тьма вокруг них стала почти осязаемой. Где-то вдалеке лениво переругивались подвыпившие матросы, но здесь, в глубине переулка, стояла такая тишина, что слышно было, как скрипят от ветра ставни наверху.       – Держись подальше от Фальков, – заключил Йен наконец.       Генрих сглотнул. Ладонь его всё ещё лежала на чужом плече, и он чувствовал, как под тканью рубахи все продолжают каменеть мышцы.       – Даже от тебя? – спросил он тихо.       – Я больше не Фальк, – мягко напомнил Йен.       – Только не говори, что ты отрёкся…       – Вот и не говори! – тут же перебил его Йен. – У нас полно куда более важных дел! Ты обещал познакомить меня с магом, обещал накормить – заметь, я не ел целый день, – а ещё обещал пофехтовать со мной вот этим прекрасным мечом, который у тебя на поясе!       Генрих слышал, как Йен после произнесенного пытается отдышаться. Вот и проступила логика, скрытая за опрометчивым поступком обиженного мальчишки.       – Я слышал, с королевской кухни сегодня даже не всё успели вынести – столы ломились так, что часть блюд осталась на жаровнях, – примирительно произнёс Генрих вместо расспросов. – Когда вернёмся от мага, я принесу тебе всё, что захочешь: хоть перепелов в меду, хоть ягодный пирог, только скажи. А меч ты можешь и так посмотреть, не обязательно придумывать для этого повод.       Последние слова он произнёс с лёгкой улыбкой, и Йен, фыркнув что-то неразборчивое, принял это предложение. До дома мага оставалась буквально пара шагов, и это короткое расстояние они прошли молча, но молчание было уютным.       Дом мага почти ничем не отличался от соседних: такой же приземистый, с подслеповатыми окнами, в которых не горело ни огонька. Генрих остановился у облупившейся двери и трижды постучал, а затем, выждав короткую паузу, добавил ещё три удара – ровно так, как его учили. Ему до сих пор казалось, что весь этот сложный ритуал существует исключительно для него одного, и снисходительная улыбка мага, с которой тот всякий раз открывал дверь, лишь подтверждала это подозрение. Но сейчас они услышали только торопливое шарканье и скрежет отодвигаемого засова.       Дверь распахнула та самая женщина, что когда-то застукала их в переулке. Мария – так её звали. Вблизи она оказалась ещё более уродливой: впалые щёки, острые скулы, кожа, напоминающая пергамент, и уже другой синяк, украшавший теперь ее подбородок. Генрих, помнивший свою первое впечатление, что перед ним – знахарка или, хуже того, ведьма наподобие колдуна Марго, лишь теперь осознал всю глубину собственного заблуждения. Она была проституткой. Самой обыкновенной, старой, видавшей виды портовой шлюхой, чей засаленный передник и нечёсаные волосы никак не ассоциировались у него с сексом. Он невольно представил, как это дряблое тело могло бы навалиться на него сверху, и его передёрнуло от омерзения пополам со стыдом.       – Прибежал, даже суток не прошло, – прохрипела Мария, окидывая Йена, застывшего за плечом Генриха, долгим оценивающим взглядом. Щербатый рот растянулся в подобии улыбки, вопреки всему, не сделавшей его обладательницу приветливее. – Старик велел передать: встречи не будет, пока герцог Хартвинг и его красные шавки торчат в городе. Так что поумерьте пыл, мальчики, пока опять бед не натворили и к нам снова не явилась стража вперемешку со жрецами. Из-за тебя, – она ткнула обрубком пальца в Йена, – весь нижний город вверх дном перевернули.       Женщина собралась уже было уходить, но задержалась, сделав вид, что поправляет своё плохо сидящее, когда-то чёрное платье, а на самом же деле, рассматривала их внимательнее.       – А с лицами-то у вас что? – подозрительно протянула она. – Никак больные? Оспа? Вот уж чего не хватало! Тем более идите отсюда, живо!       И, не дожидаясь ответа, с грохотом захлопнула дверь прямо перед их носами. Лязгнул засов, и всё стихло.       Повисла неловкая пауза. Йен задумчиво почесал расцарапанную щёку и совершенно спокойно обронил:       – Чего-то подобного я и ожидал. Старик одним своим существованием распугивает всех вокруг. С ним даже в кости никто играть не хочет! Представляешь? Поэтому он заставлял играть меня. Знал бы ты, Генри, как этот Великий Герцог, главнокомандующий армиями Севера, обижается, когда проигрывает в простые кости. Только ради этого стоило спустить месячное жалование на шулерские кубики.       Генрих неловко хихикнул, все ещё смотря на облупленную дверь перед собой.       – Знаешь, перепела в меду звучат как-то слишком возвышенно. Мне хватит и обычного жаркого.       – И правда, жаркое звучит очень аппетитно. Я знаю в двух кварталах отсюда отличный бордель. Не смотри на меня так! Где я ещё ночью раздобуду тебе жаркое? Только во дворце и в борделе.