Часть 9
26 июня 2026 г., 20:17
Когда они только сдружились с младшим из Фальков, многое в жизни принца заиграло новыми красками. Если Генрих когда-нибудь и воображал себе бордель, то его фантазии имели крайне мало общего с действительностью. В его представлении это место было соткано из бархата и шёлка, залито мягким, приглушённым светом, а окна, если они вообще имелись, непременно задёрнуты тяжёлыми портьерами, отсекавшими внешний мир. По комнатам, смеясь и ничуть не стесняясь, расхаживали обнажённые девицы, их кожа мерцала в полумраке, а позы, в которых они предавались утехам прямо на коврах, казались верхом раскрепощённости. Именно за это, думал Генрих, люди и платят огромные деньги, именно об этом с таким смаком судачат мужчины в казармах и на пирах.
Когда Йен впервые привёл его в подобное заведение, Генрих решил, что они ошиблись дверью. Никакого бархата, никаких бесстыдных красавиц – просторная зала, в которой стоят и столы и стулья, а девушки прислуживают гостям в одежде, хотя и довольно открытой. Все эти уютные комнаты начинались далеко и пускали туда не всех. И даже там существовали правила, нарушать которые было нельзя, а девушки вполне могли отказать.
Но куда сильнее его тогда нервировало другое: на тот момент Генриха ещё не целовала ни одна женщина. Если не считать матери, конечно, – но её поцелуи были тёплыми и добрыми и не вызывали ровным счётом ничего из того, о чём с придыханием рассказывали парни постарше и понаглее.
Особенно Йен. Вот кто умел говорить о женщинах так, что у слушателей пересыхало во рту. Часами, с подробностями, которые вначале вгоняли Генриха в краску, а потом – в гипнотическое оцепенение. Он описывал лица, плечи, изгиб спины, но главное – ощущения. И однажды, расписывая достоинства очередной красотки, обронил слова, намертво врезавшиеся Генриху в память: «У неё ягодицы – упругие, как персик, а груди – острые, точно наконечник стрелы». Генрих тогда кивнул, делая вид, что понимает, но внутри у него воцарилась полная растерянность.
Он честно пытался понять, что имелось ввиду. Сначала подолгу мял персики, стараясь уловить ту самую упругость, которая, по словам друга, сводила с ума. Потом трогал наконечники стрел, пробуя остроту. Но то ли персики попадались мелковатые и слишком ворсистые, то ли стрелы были неправильными – нужного откровения не наступало. Есть и стрелять ему нравилось куда больше, чем подбирать вычурные сравнения для того, чего он никогда не касался. Связать холод металла и шероховатость фрукта с тем безудержным порывом, в котором рвут одежду, подхватывают на руки, не чувствуя веса, и задыхаются от слишком громких стонов и слишком быстрого ритма, у него не получалось.
Зато отец решил, что его мальчик наконец-то полюбил хоть какую-то еду, впервые за долгие месяцы после смерти матери. И во дворец доставили столько персиков, что Генриху пришлось питаться ими весь остаток лета. Он пытался сделать и это, заталкивая в себя по корзине персиков за день. После того лета персики больше не вызывали у него никаких иных ощущений, кроме тошноты.
– Кажется, будет дождь, – произнёс Йен, не оборачиваясь.
Он сидел у широкого, забранного частым переплётом окна и флегматично перекатывал во рту мундштук трубки. Когда он начал курить, Генрих не знал. Возможно, ещё до войны – или уже там, на южных рубежах, среди солдат у костра. Но держал он трубку совсем не так, как Марго. Та набивала её плотно, до самого края, и табак в ней горел жарко и зло, наполняя комнату едким дымом. Йен же не утрамбовывал его вовсе; напротив, он сначала смачивал листья, чтобы те не горели, а едва тлели. Дыма от этого получалось больше, но он не щипал глаза и пах совсем иначе. Сейчас этот запах напоминал перестоявший мёд и что-то пряное, незнакомое. Йен за время похода пристрастился к сладкому и теперь искал его во всём.
– И правда, будет дождь, – отозвался Генрих, опускаясь на стул напротив и тоже выглядывая в окно.
Они успели вовремя. Небо над городом набухло и потемнело, редкие капли, уже застучавшие по крыше, были крупными, холодными и обещали скорый ливень. Воздух снаружи пах грозой. Где-то далеко, над самым морем, беззвучно полыхнула зарница, и край тучи на мгновение высветился лиловым.
Хозяйка заведения, едва завидев их на пороге, не стала задавать лишних вопросов – только велела обойти дом и зайти через кухню. Это была дородная женщина в платье, расшитом бисером, которое в тусклом свете свечи показалось Генриху красным, а на деле оказалось жёлтым. Она всплеснула руками, увидев их лица, но возмущалась больше для порядка: дескать, опять шляются по ночам, когда весь город притих под пристальным взглядом короны, и добром это не кончится. Впрочем, разглядев следы пудры на плаще и воротнике Генриха, она сменила гнев на милость, проворчала что-то о бесполезных попытках скрыть очевидное и принесла таз с водой, чтобы принц наконец смыл с себя раздражающую субстанцию. Он с удовольствием окатился водой с головой.
Она же принесла жаркое – две изрядные порции в глиняных горшочках, от которых шёл пар и запах тушёного мяса с кореньями, — и долго сетовала, что все комнаты заняты, а девицы разобраны солдатами, так что даже те, кто обычно занимался рутинной работой, сегодня вынуждены развлекать гостей. Комната, в которую их пустили, пустовала лишь по одной причине: её не успели обставить как следует. Голые стены, простой дощатый стол, пара стульев да широкий сундук в углу – ни штор, ни подушек, ни намёка на тот бордельный уют, который видят обычные гости.
Они молча ели, слушая, как за окном набирает силу дождь, и каждый думал о своём. Генриху, признаться, было обидно, что из дома мага их выставили вон. Он так долго ждал, чтобы показать Йену то, что видел сам – настоящую магию, обредшую форму огненного шара или плотного завихрения воздуха. Это и вправду было красиво: наблюдать, как на чужой руке горит огонь, переливаясь от оранжевого и жёлтого до синего и фиолетового. Красота была и в том, как маг легко гнул толстые железные звенья, мастеря цепь для корабельного якоря. Генрих с трудом погнул одно звено. Оно вышло неровным и все равно не сомкнулось так, как должно было, зато кожу с рук он себе содрал.
– Генри, что ты будешь делать, когда твой брат станет королём? – спросил Йен без намека на интерес.
Он по-прежнему глядел в окно, выдыхая ровные кольца дыма, которые разбивались дождевыми каплями.
Генрих отодвинул пустой горшочек и подпёр щёку ладонью, обдумывая ответ. Прежде он не особенно задумывался об этом. Будущее всегда казалось ему далёким и каким-то необязательным, но при этом было предельно конкретным и понятным. Муки выбора были незнакомы принцу.
– Наверное, как и все, пойду на войну, – сказал он наконец. – Стану герцогом, как мой дядя, как твой отец. Буду отвечать за земли, которые мне отойдут. Уеду из столицы, чтобы их защищать. Для чего ещё годится второй сын? Поедешь со мной? – добавил мечтательно.
Йен улыбнулся и вместо ответа выпустил ещё одно кольцо дыма, которое тут же смял дождь.
– Я серьёзно, – настаивал Генрих, понимая, что всерьёз его как раз и не воспринимают. – С твоими способностями ты можешь дослужиться до высоких чинов и без титула. Тебе не обязательно быть непревзойдённым мечником, как твой брат, или обладать таким же громким голосом, как мой дядя. Я слышал, что ты принял командование, когда рядом не осталось никого из старших офицеров. Что ты вывел людей из окружения и соединился с основными силами. Ты справился...
Он осёкся, заметив, как Йен едва заметно поморщился, и сделал короткую затяжку, в точности как его тетка. Говорить о своих заслугах он не любил, словно те были не поводом для гордости, а очередным клеймом. Любой другой на его месте давно бы выбил себе повышение и без ложной скромности принимал награды. Но только не Йен. Он прятался в тени собственных дурных поступков, как будто те служили ему щитом, – и при этом раз за разом не мог пройти мимо.
– Тогда мне придётся сейчас снова уехать на войну, – печально произнёс Йен. – Чтобы к тому времени, когда ты станешь герцогом и возглавишь армию, я уже был там. Иначе откуда ты будешь меня забирать? Не с улицы же. И не из борделя.
– Йен, – начал Генрих после долгой паузы, когда дождь за окном уже стих до монотонного, убаюкивающего шёпота, – а может быть, тебе всё-таки попробовать вернуть родовое имя? Мой отец сказал, что ты знаешь, как это сделать. Что ты всегда можешь вернуться.
Этот вопрос не давал ему покоя с того самого дня в трапезной. Тогда, после отречения, король обронил эту фразу как бы вскользь, но Генрих слишком хорошо знал отца, чтобы поверить в случайность. Эдгар не был ни добрым, ни щедрым, ни великодушным и понимающим.
Генрих не обманывался внешностью дряхлого старика с трясущимися руками и усталым взглядом. Его отец был хитёр, умён и совершенно беспринципен. Вежливые люди при дворе называли это прагматизмом. Генрих называл лицемерием – и с каждым годом всё острее чувствовал исходивший от этого лицемерия запах. История с родовым именем не просто дурно пахла. Она воняла так, что не заметить зловоние мог бы только тот, кто уже не дышит. Герцог Ричард Фальк, к примеру.
Йен задумчиво постучал трубкой о подоконник, выбивая из нее табак. Генриху показалось, что он очень тщательно подбирает слова для ответа и когда он заговорил, его голос прозвучал мягко:
– Генри, имя, которое даётся при рождении, – это надежды. Генрих – сильное имя. Оно сулит богатство, могущество, великие свершения. Тебя назвали так, хотя ты «всего лишь второй сын», – он хмыкнул, беззлобно припомнив Генриху его же недавнее выражение. – Имя же, которое даёт корона, – это поводок. У кого-то он длиннее, у кого-то короче, но дёрнуть тебя за него могут когда угодно. А будешь упираться... что ж, тебе ли не знать, как туго корона умеет затягивать этот поводок.
Генрих машинально сглотнул, чем заслужил ещё одну улыбку от друга.
– Давай спать, – сказал Йен, нарочито зевая и потягиваясь так, что хрустнули суставы. – Я смертельно устал.
Он отложил трубку в сторону, поворочался немного, устраиваясь на перине, а затем похлопал ладонью рядом с собой – приглашая Генриха оставить все эти тяжёлые разговоры и лечь наконец рядом. И стоило принцу опуститься на перину, как его немедленно обняли, бесстыдно прижавшись так, что ему пришлось замереть и сосчитать до десяти, прежде чем он сумел умоститься поудобнее и обнять в ответ.
– У тебя очень удобное плечо, – доверительно сообщил Йен куда-то в ключицу Генриха. – Как самая лучшая подушка.
И, сказав это, он мирно засопел. Генрих после его слов ещё полночи лежал без сна, глядя в тёмный потолок и перебирая чужие выгоревшие волосы. Какая, по мнению Йена, самая удобная подушка?
***
Генрих с трудом разлепил глаза и понял, что совершенно не выспался. Голова была тяжёлой, мысли вязли где-то на полпути, а тело ломило так, будто он не спал на мягкой перине, а таскал мешки с песком. Разбудил его шум с улицы, который становился всё ближе и громче. Генрих попытался встать, но не смог даже пошевелиться: его надёжно придавили чужая нога, перекинутая поперёк бёдер, и рука, по-хозяйски закинутая на грудь. Он скосил глаза и обнаружил макушку Йена у своего плеча. Тот спал так крепко и безмятежно, что весь этот нарастающий грохот снаружи не побеспокоил его. Генрих огляделся и вспомнил, где находится: не в своих покоях, а в борделе. Он оставил попытки подняться, уронил голову обратно на перину и попробовал абстрагироваться от звуков. В конце концов в него это получилось и Генрих снова провалился в сон. Когда он проснулся во второй раз, комната была залита ярким полуденным светом. Гроза ушла, оставив после себя запах мокрой листвы и свежесть, просачивающуюся сквозь приоткрытое окно. Шум на улице стих, и лишь редкие голоса да скрип тележных колёс доносились снизу. Генрих повернул голову. Йен уже встал, успел умыться и побриться – на подоконнике стоял таз с водой, в котором ещё плавали остатки мыльной пены. Сейчас он стоял к Генриху спиной и тщательно вытирал волосы куском ткани, перебирая пряди. Солнце, бившее в окно, золотило его плечи, обрисовывало рельеф мышц на спине и длинную линию позвоночника, которую пересекали несколько белесых полос, – все, что осталось от того кошмара, который кнут и исцеление сотворили с ним. Сейчас он сам выглядел как диковинка с Юга. Генрих остался лежать, краем глаза рассматривая подтянутое, загорелое тело. Мужчины, в общем-то, его не привлекали. Йен, впрочем, тоже не выказывал особого интереса к мужчинам, хотя, судя по его умениям, опыта у него было куда больше, чем он говорил. Генрих много раз видел, как на его друге висит какая-нибудь леди – и как правило, это выглядело легко и непринуждённо. Рядом с улыбчивым, раскованным Йеном вообще многое выглядело как само собой разумеющееся. Даже принц, спящий на полу в борделе, не вызывал здесь лишних вопросов и ужимок. Их просто встретили, просто отвели в пустующую комнату, просто накормили и оставили в покое – вместо того чтобы падать ниц и пытаться угодить, как это непременно случилось бы, явись Генрих один. Откуда бралась эта лёгкость, Генрих не знал, но пользовался ею с удовольствием. Представить себе на месте Йена его брата было совершенно невозможно. Хотя, если приглядеться, они с Йеном были довольно похожи. – Из тебя получится ужасный шпион, — как бы невзначай обронил Йен, перехватив взгляд Генриха где-то в районе своего копчика. Генрих вздохнул и перестал притворяться спящим. – Ты себе так косоглазие заработаешь, но в этом есть свои плюсы – вычислить тебя станет сложнее, – продолжил Йен, не оборачиваясь, но голос его сочился довольством. – И вообще, нам давно пора. Старик опять будет орать... Я всё жду, когда он охрипнет, но глотка у него крепче чем ствол у пушки. Он подцепил с пола плащ Генриха и, не глядя, бросил ему в лицо – принц едва успел поймать. Сам Йен уже натягивал через голову рубаху, а следом за ней – куртку. Когда они наконец выбрались из борделя, солнце перевалило за полдень. Город ожил так, как будто сейчас проходила ярмарка. Улицы кишели людьми – и это были не только солдаты, заполонившие столицу накануне, но и горожане, которые до этого сидели по домам. Вся эта толпа двигалась в одном направлении – туда, куда невольно шли и Генрих с Йеном. Принц больше смотрел под ноги, чем по сторонам, стараясь не наступать в лужи, оставленные ночным ливнем, и уворачиваясь от чужих локтей. А потому, когда он внезапно шагнул на пустое пространство, то не сразу сообразил, в чём дело. Лишь через несколько шагов он поднял глаза – и обомлел, застыв на месте так, будто ноги приросли к брусчатке. Наспех сколоченная виселица возвышалась над площадью грубо и нелепо, точно её поставили здесь второпях. На перекладине, чуть покачиваясь от ветра, висел человек. Его длинные чёрные волосы спутались, закрывая лицо, а чёрный балахон обвис, отчего он напоминал огромную мёртвую ворону. И только неестественно белое лицо, иногда мелькавшее из-под волос, напоминало что это – человек. Генрих смотрел, не моргая. У него в голове не укладывалось увиденное. Маг был предельно осторожен – за целый год его не нашли ни жрецы, ни городская стража. Генрих сам дивился его способности прятаться на виду, его чутью, его системе стуков и паролей, которая казалась нелепой и смахивала либо на шутку, либо на паранойю. А теперь, стоило герцогу Хартвингу переступить порог дворца – и мага поймали. И вздёрнули. Но магов не вешают – им рубят головы, а тела сжигают. Таков закон, и закон этот писан не из жестокости, а из страха. Не только принц верил в старую сказку о мёртвом человеке, которому пришили голову обратно. Магия не умирает вместе с телом. Паразит, как называли её жрецы, невероятно живуч сам по себе. Он может захватить мёртвое тело, или вырваться наружу и искать себе новую жертву. Поэтому голову отделяли от тела, а тело предавали огню – чтобы не осталось ничего, что могло бы встать. Но этот маг висел. Целиком. – Не смотри, – резко бросил Йен. Он схватил Генриха за руку, дёрнул так, что принц едва устоял на ногах, и был вынужден отвернуться. Йен же потащил его за собой, прочь от площади. – Это он, – выдавил из себя Генрих, когда они уже растолкали первые ряды зевак. – Это маг, который... которого я... – Я знаю, – оборвал его Йен и заработал локтями ещё активнее, пробивая дорогу сквозь людскую массу. Лицо его, обычно такое живое и подвижное, сейчас казалось высеченным из камня. – Я знаю, Генри. Они выбрались из толпы в переулок, и только там Йен сбавил шаг. Не сговариваясь, они пошли во дворец, который возвышался над домами, прячась за ещё одной крепостной стеной. Его ворота были приветливо распахнуты, а дорога к нему – свободна.
