Дрянь королевского двора

      После казни мага в груди у Генриха поселилась пустота – точно магия, о которой он столько думал, разом выпила все его чувства. Он лишь единожды в жизни испытал на себе прикосновение паразита и ни за что не хотел бы пережить это вновь. Смотреть на магию со стороны – сколько угодно, – но ещё раз впустить в себя тот неестественный холод, что приходит следом за любым «чудом», было выше его сил.       Тот единственный раз случился в раннем детстве, когда они с матерью ещё жили в летнем дворце. Тогда не было войны, и дворец, возведенный так близко к южным рубежам, дышал покоем и был богат разноязыким говором: местные рыбаки свободно плавали в ближайший большой город на Юге, торговали рыбой, а возвращались с тюками удивительных тканей – лёгких, полупрозрачных, струящихся, точно вода. Из этих тканей потом шили платья для матери, и маленький Генрих вечно соскальзывал у нее с коленей.       Его задели случайно. Он, четырёхлетний, заворожённо наблюдал за тем, как маг исцеляет лесничего, которого придавило упавшим деревом. Кости срастались с тихим хрустом, кожа сползалась, затягивая рану, и зрелище это было до того невероятным, что мальчик, забыв обо всём, потянулся и тронул мага за плечо – просто чтобы убедиться, что тот настоящий.       В тот же миг его пронзил жар, который ощущался как холод. Он растёкся по телу, заполняя каждую клеточку, и разом унёс с собой всё: любопытство, восхищение, страх, даже желание дышать. Генрих помнил, как отнял руку – и застыл, не понимая, зачем вообще стоит здесь. Он смотрел на раненого, на мага, на суетящихся лесничих и не мог взять в толк, отчего они так волнуются. Мир стал плоским, бесцветным, лишённым смысла.       Маг заметил это первым. Он оторвался от исцеления, схватил мальчика за плечи обычными человеческими руками и хорошенько встряхнул.       – Дышите, Ваше Высочество, – бормотал он, сжимая пальцы сильнее, чем следовало бы. – Вы ещё слишком малы, и вас так легко впечатлить… Ваши сильные эмоции – самая вкусная пища, которую только может вообразить себе магия. Держите их подальше. Не позволяйте магии у вас их забрать.       Потом, когда Генрих снова научился дышать и мир понемногу обрёл краски, маг рассказал ему то, чего не говорили жрецы. Оказывается, с паразитом можно бороться – отвоёвывать обратно чувство за чувством, воспоминание за воспоминанием, и так всю жизнь. Но самые искусные маги не борются – они играют. Обманывают паразита, дразнят его крохами, заставляя вечно голодать, и тогда за малейшую подачку он согласен крошить горы, жечь леса, иссушать океаны. Однако чем больше ты его кормишь, тем неохотнее он делится своей мощью, и в этом – главная ловушка магии. Ее нельзя жалеть.       Генрих часто думал, что Йен был бы великолепным магом. Вот кто умел играть и делиться своими чувствами ровно настолько, насколько считал нужным. Он точно знал, когда улыбнуться, когда оттолкнуть, когда позволить себе гнев или нежность, и магия рядом с ним захлебнулась бы от голода, не в силах пробиться сквозь его защиту.       Но сейчас всё было по-другому.       Стоило им переступить порог дворца, яркие голубые глаза Йена потухли, словно кто-то задул свечу. Улыбка, которую он всегда раздавал без оглядки, исчезла, сменившись тонкой белой линией плотно сжатых губ. Плечи безвольно опустились, спина ссутулилась, и весь он вдруг стал меньше. Никогда ещё Йен не выглядел настолько беззащитным. Если бы он был магом, с голодным паразитом внутри, магия сожрала бы его в одно мгновение – даже не поперхнулась бы.       – Где же вы ходите?       Вопрос вырвал Генриха из раздумий. Он поднял взгляд на отца – король остановился прямо напротив них и рассматривал обоих, доброжелательно вглядываясь в лица.       – Сейчас в городе небезопасно, – продолжил король. – Маги сумели пробраться в самое сердце Севера. Но не волнуйтесь. Скоро вы снова сможете сбегать. Я защищу вас.       Последняя фраза прозвучала как обещание, но отчего-то обожгла холодом. Генрих хотел было что-то ответить, но король уже побрёл дальше в сопровождении своей свиты – безмолвных жрецов в красных повязках, сопровождающих его везде, где бы он ни был.       – Ваше Величество, – неожиданно выпалил Йен.       Король неспешно обернулся.       – Спасибо, – произнёс Йен с той улыбкой, которая обыкновенно не сулила ничего хорошего, но выглядела до того искренней, что обмануться ею мог кто угодно.       Король благосклонно кивнул ему и скрылся за поворотом. Его шаги ещё несколько мгновений раздавались в каменной тишине коридора, а затем стихли.       – Спасибо, Ваше Величество, – повторил Йен, но улыбка уже сползла с его лица, обнажив оскал, от которого Генрих отшатнулся. Он хотел спросить, что всё это значит, но Йен уже взял себя в руки, и лицо его снова стало расслабленным.       Надолго забыл принц о нижнем городе – все в нем напоминало виселицу и висельника. Черноволосую служанку он выставил вон – девушка плакала, а он не мог объяснить в чем ее вина. Минутный каприз принца – так рассудили другие слуги, а он не стал их разубеждать.       – Отец…       Генрих в очередной раз решился заговорить, когда они с королем медленно прогуливались по дворцовому саду, и отец был настроен благодушно. Под ногами шуршали первые опавшие листья, в воздухе стоял едва уловимый сладковатый запах прели – сад уже готовился к осени.       – Правда ли, что Ричарда Фалька отравили?       Король остановился и посмотрел на сына долгим взглядом, от которого Генрих сразу пожалел, что задал этот вопрос. На самом деле он хотел спросить совсем о другом: о том, как Йену вернуть родовое имя; о том, что значило мрачное предупреждение его друга – держаться подальше от Фальков. Ещё он догадывался, что казнь мага не была случайной и уж точно не была спонтанной, а готовилась задолго до того, как на площади наспех сколотили виселицу. Но все эти вопросы он оставил при себе. Задай он хоть один из них, отцу немедленно стало бы интересно, отчего это беспокоит его сына. Причины беспокойства принца, как уже не раз бывало, устранялись быстро и безжалостно. Поэтому он спросил о причине, устранить которую уже было невозможно.       – Ричард пал в бою, – соврал король и двинулся дальше по аллее. Генрих поравнялся с ним, стараясь не выдать своего волнения и всем видом показывая, что слушает. – Мой верный герцог, мой любимый брат… – продолжал король задумчиво. – С Ричардом всегда было спокойнее, чем с Винсентом. Я часто забывал, что он такой же человек, как и все, кто меня окружает. И он сам, по-моему, тоже забыл, что он всего лишь человек. Смертный, к сожалению. А потому, не боясь, полез в бой. Ему нужно было лучше выбирать противников.       Король рассуждал о смерти одного из своих братьев без грусти. Всего братьев у Эдгара когда-то было шестеро: двое родных и четверо двоюродных. Ричард не принадлежал к числу первых двух и герцогом, строго говоря, становиться не должен был. Генрих не стал вдаваться в подробности, понимая, что больше ему всё равно не расскажут.       Они шли неспешно. В десяти шагах позади брела дворцовая стража, и металлическое бренчание доспехов, доносившееся сзади, делало любой разговор натянутым и лишённым уединения.       – Отец, скоро турнир, – сменил тему Генрих, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я хотел бы в нём участвовать.       – Это хорошо, – одобрительно покивал король. – Ты сможешь опробовать клинок, что я тебе подарил, против сильных противников. Гаррет Фальк одним из первых выразил желание участвовать. Впрочем, неудивительно. Мальчик свой меч из рук не выпускает, любит оружие больше, чем женщин, и всё рвётся в бой. Но он, при всех своих талантах, ещё ни разу не убивал. Наверное, лучшему мечнику двора интересно узнать, что чувствуешь, когда меч входит в плоть. Тяжело ли выдернуть клинок из мёртвого тела? Тяжело…       Эдгар вздохнул так устало, что и вправду показался дряхлым стариком, а не королём, пережившим братьев и бессчётное множество врагов.       – Намного тяжелее, чем проткнуть.       После этого разговор ушёл в совсем другое русло и стал ещё более запутанным и обрывистым, чем прежде. Король всегда говорил много, и временами Генриху начинало казаться, что всё это – лишь старческое бормотание, которое не стоит воспринимать всерьёз. Рассказы о битвах, пирах и придворных интригах звучали надуманно и приукрашенно, будто Эдгар пересказывал не собственную жизнь, а какую-нибудь легенду.       Отец много раз рассказывал сыну о том, как он стал королём, как у него появились не просто слуги и оруженосцы, а лорды, – но всякий раз умалчивал, почему герцогов теперь не шестеро, а всего двое. Он упоминал, что бывал и на Юге, и на Востоке, и даже на далёком Западе, а не сидел безвылазно во дворце, едва надев корону, – но обстоятельства этих путешествий всегда оставались в тени. Молчал Эдгар и о том, как убили мать Генриха, и о том, что он сделал с теми, кто посмел поднять руку на королеву. Единственное, что доподлинно знал принц: после её смерти во дворце сменилась вся стража.       Йен явился к Генриху через дверь. Раздался вежливый стук и принц, увлечённый собственными мыслями, не придал ему значения. Постучали настойчивее. Так, словно у человека за дверью была уверенность, что дверь всё равно откроют. На третий раз Генрих нехотя оторвался от праздного созерцания стены и двинулся к выходу, размышляя, кто бы это мог быть: либо кто-то настолько наглый, что осмелился ломиться к принцу, либо некто до того важный, что вошёл бы в любом случае – со стуком или без.       Он распахнул дверь и не обнаружил ни того, ни другого.       Вместо привычного разделения на важных и неважных, на пороге стоял человек, не вписывающийся ни в одну из этих категорий. Йен снова выглядел иначе. Тяжёлая кольчуга и стёганый поддоспешник уступили место камзолу – простому, без вышивки и шитья, но довольно добротному, в каком мог бы расхаживать купец. На плечи был небрежно накинут плащ, а волосы, успевшие отрасти и вечно торчавшие в беспорядке, теперь оказались зачёсаны назад, открывая лицо и придавая ему неожиданную строгость. Загар почти сошёл, веснушки исчезли, и перед Генрихом предстал вылитый северный аристократ, зачем-то натянувший на себя одежду простолюдина.       – Можно? – спросил Йен, задав едва ли не самый глупый вопрос из всех, какие только можно было придумать, и принялся разглядывать Генриха с нескрываемым любопытством.       Его взгляд неторопливо скользнул по разбитой скуле принца, по свежей ссадине на подбородке, спустился ниже и задержался на забинтованных пальцах, по которым так неудачно пришёлся удар тренировочного меча учителя фехтования.       С тех пор как отец дал ему добро участвовать в турнире, Генрих тренировался до седьмого пота, и тело постепенно привыкало к новому ритму. Первые недели он валился с ног, мышцы ныли так, что он не мог заснуть, а каждое утро встречало его тяжестью во всём теле. Потом боль ушла, сменившись зависимостью от движения. Теперь, если выдавался день без тренировки, он чувствовал себя разбитым и уставшим до тех пор, пока снова не брал в руки клинок. Руки настолько свыклись с мечом, что ладони непроизвольно сжимались, будто рукоять всё ещё лежала в них, а когда он откладывал оружие, возникало обманчивое ощущение пустоты и собственной невесомости – и он порой совершал слишком резкие, плохо рассчитанные движения, всё ещё соразмеряя их с отсутствующим весом.       Вот и сейчас его не отпускало стойкое ощущение, что чего-то не хватает, и, чтобы занять руки, он стиснул дверную ручку с такой силой, что побелели костяшки. Йен отметил и этот жест, и тени усталости под глазами, и общую напряжённость принца – и в его голубых глазах отразилось откровенное веселье.       – Поползли слухи, будто мой брат уже не лучший мечник при дворе, – протянул Йен так медленно, словно пробовал слова на вкус и они оказались на удивление сладкими. – Гаррет не поехал на охоту, пропускает ужины... Я бы многое отдал, чтобы так подразнить его.       Его пальцы легко скользнули по перебинтованной руке Генриха, которая всё ещё сжимала дверную ручку, – и только теперь принц сообразил, что они по-прежнему стоят на пороге: он – внутри, Йен – снаружи, а дверь распахнута настежь, выставляя их напоказ всему коридору. Мимо, чеканя шаг, прошли двое стражников. Оба смотрели строго перед собой, усиленно делая вид, что ничего не замечают, – выучка, вбитая годами службы во дворце, брала своё. А вот хорошенькая молоденькая служанка, спешившая следом с кипой белья, такой выдержкой не обладала. Она споткнулась на полушаге, округлила глаза и, прежде чем юркнуть мимо открытой двери, присела в торопливом реверансе, едва не выронив свою ношу. Щёки её вспыхнули, и Генрих готов был поклясться, что уже к вечеру половина дворцовой прислуги будет судачить о том, что к принцу среди бела дня явился гость. Отчего ему балкон разонравился? Плюща на нем стало только больше.       Генрих тихо выругался и рывком втянул Йена внутрь, с непривычки хлопнув дверью так, что звук ещё какое-то время стоял в ушах. Он поморщился, раздражённо повёл плечами, пытаясь сбить напряжение, сковавшее мышцы. Помогло, но не сильно – внутри всё зудело от желания снова взять в руки меч. Но сделать это он сможет не раньше, чем через несколько дней, когда сойдёт отёк и станет ясно, сломана кисть или нет. Если перелом, принц твёрдо намеревался учиться фехтовать левой рукой, а не забрасывать тренировки.       Турнир – весной, но те, кто участвует в нём, готовятся к этому событию всю жизнь. Не так, как Генрих. Его, разумеется, учили фехтовать с малых лет, но до недавнего времени он мог позволить себе относиться к этому без особого пыла. Турниры он воспринимал как очередное развлечение – возможность блеснуть перед публикой, размять мышцы, получить одобрительный кивок отца. Поражения не были для него ни обидными, ни унизительными: ему не нужно было никому ничего доказывать. Принцу не приходилось, подобно другим юношам, выкладываться до изнеможения в надежде, что его заметят и выберут оруженосцем к какому-нибудь уважаемому лорду, чьё покровительство принесёт семье почёт, статус и деньги. Генрих не нуждался ни в чём из перечисленного.       Совсем иначе обстояло дело с Гарретом. Для него выбраться из тени старшего брата – ныне уже Великого Герцога Фалька, прославленного полководца и воина, – было делом жизни и смерти. Всю жизнь просидеть во дворце, разбирая жалобы крестьян и купцов, воюя разве что с разбойниками на трактах и бытовыми спорщиками в судах, – вот что было самым страшным кошмаром лучшего мечника двора.       Гаррет просил брата взять его в оруженосцы, но тот отказал, резонно спросив, кто в таком случае будет заниматься делами Фальков здесь, на Севере. Не третий же брат, который и так заведует их флотом. И уж точно не четвёртый, который отрёкся от родового имени. Гаррету указали на его место – и место это было не на поле боя.       И всё же он надеялся, что его мастерство переубедит герцога. Или будет замечено кем-то ещё – королём, кем-то из лордов, хоть кем-то, кто способен дать ему то, чего он так отчаянно желал: вырваться из душных обязательств, почувствовать настоящий бой, доказать, что он – нечто большее, чем просто управитель при замке в отсутствие старших. Каждое его движение, каждый бой были пропитаны этим отчаянием – и, возможно, именно оно делало его столь опасным противником.       – Насколько всё плохо с рукой? – спросил Йен, не обратив внимания ни на стражу и слуг, ни на громкий хлопок двери. Генрих хотел бы уметь также легко игнорировать тех, кто ему не нужен и на чье мнение ему, по сути, плевать.       Он пошевелил пальцами и поморщился от боли, прострелившей всю руку, начиная от безымянного пальца и заканчивая плечом.       – Жить буду, – коротко бросил Генрих, поспешно пряча свою реакцию на боль за раздражением. – Фехтовать – через пару дней. Если повезёт.       Йен принял этот ответ и замолчал, не требуя подробностей. Он уселся на край постели Генриха, блаженно вытянув ноги, и только теперь принц заметил то, на что поначалу не обратил внимания: его друг, никогда не питавший любви ни к конным прогулкам, ни к охоте, ни к скачкам, был обут в высокие кавалерийские сапоги с жёстким голенищем. Ходить в таких – мучение, бегать – и вовсе невозможно. Значит, Йен пришёл сюда не для того, чтобы позвать друга проветриться по тёмным улочкам нижнего города, и не для того, чтобы снова затеять какую-нибудь опасную игру.       – Ты на лошади приехал? – удивлённо спросил Генрих.       В последнее время Йен жил совсем недалеко от столицы, в поместье своей тётки, которое можно было разглядеть с крепостной стены. Покупать лошадь ради того, чтобы преодолеть столь незначительное расстояние, – удовольствие дорогое и абсолютно чуждое свободолюбивому Йену. Лошадь не бросишь у первого попавшегося дерева, чтобы на несколько дней уйти в лес или напроситься с рыбаками в море. Её нужно кормить, за ней нужно ухаживать, и, как Генрих хорошо помнил по рассказам мага, даже самая захудалая кляча требует заботы куда больше, чем кажется со стороны, а уж породистого боевого жеребца содержать надо лучше, чем конюха, который за ним следит. Всё это никак не вязалось с тем Йеном, которого знал принц.       Йен тоже бросил короткий, полный неприязни взгляд на собственные ноги, но стаскивать неудобную обувь не спешил. Вместо этого он ответил:       – Я вернулся в родовое поместье.       Генриху показалось, что он ослышался.       – Куда? – тупо переспросил он.       – Я здесь ненадолго, – спокойно продолжил Йен, словно не заметил ни недоумения, ни злости, прозвучавшей в голосе друга. – Гаррет всё время проводит на плацу и в разъездах. Отдалённые области требуют внимания герцога, который не появлялся в стране с тех пор, как стал герцогом. К тому же у него после тренировок так трясутся руки, что он даже писать не может. Кто-то должен разбирать бумаги...       – Йен! – после очередного довода не выдержал принц, сорвавшись на крик. – Он тебя едва до смерти не забил плетьми, а потом имени лишил! Ты в своём уме – вести за него переписку?       Йен поморщился, отвёл глаза в сторону и ответил так тихо, что Генриху пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова:       – Плети я заслужил за то, что был неосторожен. А отказ от имени – это исключительно мое решение. Гаррет не виноват в том, что ему пришлось исполнить и то, и другое.       Генрих в несколько шагов пересёк разделявшее их расстояние и схватил друга за плечи. Рука отозвалась тупой болью. Эту дурь хотелось выбить из его головы раз и навсегда, вытрясти её вместе с привычкой всему находить объяснение. Но, заглянув в спокойное лицо Йена, Генрих понял: он сейчас просто собьёт себе руки, а дурь останется там, где была.       – Неужели ты думаешь, что брат меня заставил? – спросил Йен, по-своему истолковав молчание друга. – Он попросил, я согласился. Сил моих больше нет слушать, как Марго ненавидит войну. Она говорит о ней ещё больше, чем Хартвинг, но если старик хотя бы обсуждает дело, то тётушка просто ведёт бесконечные беседы. О судьбах, о долге, о том, кому и зачем эта война нужна. И молчать при этом нельзя: она требует участия!       – Почему ты не пришёл ко мне? – спросил Генрих тихо.       От поместья Марго до дворца идти всего ничего – час неспешным шагом, даже меньше, если срезать через сад. А до родового имения Фальков – три недели пути на Восток, и это в хорошую погоду. Зимой же, по заметённым дорогам, можно провести в седле месяц, если не больше.       – Жить во дворце? – искренне рассмеялся Йен. – Быть может, даже в твоих покоях? А что, кровать огромная, балкон удобный, а принц – красивый.       Генрих растерялся – он вовсе не это имел в виду. А Йен, заметив его смущение, залился смехом пуще прежнего, совершенно бессовестно откинувшись на кровать и схватился за бока. Кажется, его веселило даже не собственное замечание, а то, как заливается краской лицо наследного принца.       – Я стану герцогом и больше никогда не вернусь во дворец, – серьезно произнёс Генрих. – Разве что на пир в мою честь. И то ненадолго.       Он склонился над развалившимся на его постели другом, подцепил пальцами его подбородок и поцеловал эти всё ещё улыбающиеся губы. Йен ответил, подавшись навстречу, и его руки скользнули по плечам Генриха, притягивая ближе.       – Знаешь, – выдохнул он, – на одну ночь я вполне могу остаться во дворце...       Его язык с нажимом прошёлся по ссадине на подбородке принца, побеспокоив недавнее увечье. Генрих с шумом втянул воздух, когда боль от удара тренировочного меча проявилась по-другому, спустившись вниз.       – Тебя брат не хватится? – не к месту вспомнил о своем будущем противнике принц.       – И что он мне сделает? – снова рассмеялся Йен. – Выгонит? Или изобьёт плетьми?       – Не шути так...       Тошнотворная картина снова встала перед глазами Генриха: два столба, кнут, и клочья кожи, оставшиеся на брусчатке. Он зажмурился, прогоняя видение, и его руки сами забрались под чужой камзол, заскользили вверх по тёплой спине, нащупали линию позвоночника – а, значит, и те две белесые полоски что пересекали его.       Йен затих.       – Хорошо, не буду, – сказал он уже без смеха.