Выдыхай

Конец декабря. Волжск замерзает, и Тоня вместе с ним. После того поцелуя в школьном туалете что-то сломалось. Или, наоборот, сложилось — хрен разберёшь. Тоня перестала скрывать узоры. Нет, она не ходила с голыми руками в школе — не дура, — но перестала перевязывать их так тщательно. Иногда, когда они с Сашей сидели на лавочке (теперь уже не у набережной — там ветер выдувает душу, перебрались в подъезд Сашиного дома), она закатывала рукав и смотрела, как алые розы пульсируют под кожей. Саша смотрела тоже. Грызла чёрный ноготь, курила свои мандариновые сигареты, молчала. — Они растут, — сказала Тоня в один из вечеров. Двадцать седьмое декабря, за окном метель. — Каждый день новые лепестки. Скоро вся рука будет красная. — Красиво, — повторила Саша то, что уже говорила. — Пиздец, но красиво. — Я скоро начну задыхаться, ты понимаешь? — Понимаю. — И ты ничего не сделаешь? Саша затянулась, выпустила дым в потолок подъезда. Лампочка мигала, отбрасывая тени на её белые волосы. Чёрные ногти сжимали сигарету. — А что я могу сделать? — спросила Саша. — Сказать, что люблю тебя? Я не знаю, правда это или нет. Если я скажу, а болезнь почует ложь — ты сдохнешь быстрее. Если я скажу правду — но правда в том, что я, может, и правда тебя люблю, просто не умею это показать, — то почему цветы не проходят? Тоня молчала. Потому что Саша была права. Болезнь нельзя обмануть. Она чувствует всё: неуверенность, страх, игру. Только абсолютная взаимность, без единой трещины, может остановить цветение. У них трещин было — как на асфальте Волжска после зимы. — Знаешь, — сказала Тоня тихо. — Я, наверное, могла бы просто перестать тебя любить. Взять и выключить. Но не умею. — Я тоже не умею, — ответила Саша. И замолчала, поняв, что сказала. Они посмотрели друг на друга. Саша впервые за долгое время не отвела взгляд. Чёлка сбилась набок, открылись оба зелёных глаза. Кольца в губе блестели в мигающем свете лампочки. — Ты сказала «тоже», — прошептала Тоня. — Сказала. — То есть ты… — Я не знаю, что я, блять. — Саша встала, прошлась по подъезду, белые волосы мерцали. — Отвали со своей аналитикой. Я просто сказала. Она закурила новую сигарету, жадно, глубоко, как будто это был последний дым в её жизни. Тоня смотрела на её спину, на позвонки, которые можно пересчитать даже через чёрный свитер. На белые волосы, которые пахли мандариновым дымом и ещё чем-то — дешёвым шампунем, аптекой, смертью. — Не подохни до Нового года, ладно? — сказала Саша, не оборачиваясь. — А то мне будет не с кем его встретить. Тоня улыбнулась. В горле запершило. Она отвернулась и кашлянула в кулак — горсть лепестков, снова с кровью. Спрятала их в карман. — Не подохну, — сказала она. — Обещаю. Врала, конечно.                              *   *   * 31 декабря. Новогодняя ночь. Саша сказала: «Приходи ко мне. Встретим Новый год вместе. У меня всё равно никого нет». Тоня пришла. С пакетом мандаринов — настоящих, не сигаретных — и бутылкой дешёвого шампанского, которое купила по поддельному паспорту старшей сестры. Квартира Саши выглядела так же, как всегда: помойка, но с намёком на праздник. На столе — печенье, конфеты, мандарины. На подоконнике — банка с окурками, украшенная ёлочным дождиком. Саша явно старалась. Для Тони. — Ахуеть, — сказала Тоня, оглядывая комнату. — Ты прибралась. — Завали ебало, — буркнула Саша, но без злобы. Она была в чёрном платье — коротком, с открытыми руками. Тоня впервые видела её без косухи и свитеров. Худая, блять, до ужаса. Рёбра, ключицы, позвонки. Но красивая. Пиздец какая красивая. На левой руке Саши не было узоров — она не болела. Только чёрный лак на ногтях, облупившийся на двух пальцах. — А ты чего в пуховике? — спросила Саша. — Снимай, у меня батареи пекут. Тоня сняла пуховик. Под ним — толстовка с длинными рукавами. Саша подошла, взяла её за левую руку, закатала рукав сама. Узоры были уже до локтя. Красные розы, плотные, как шрамы. Кожа вокруг них была бледной, почти прозрачной. — Стало больше, — сказала Саша. Не вопрос — констатация. — Ага. — И что, ничего не помогает? — Только если ты меня полюбишь по-настоящему. — Тоня усмехнулась криво. — Но ты же не умеешь. Саша промолчала. Отпустила руку, отошла к окну. Достала сигарету, закурила. Открыла форточку — в комнату ворвался морозный воздух. — Знаешь, — сказала Саша, глядя на снег за окном. — Я думала об этом. Долго думала. С той самой ночи в парке. — О чём? — О любви. О том, что это за хуйня такая. — Саша выдохнула дым в форточку. — Я читала в интернете про ханахаки. Там пишут, что цветы проходят, только когда любовь взаимная и без сомнений. Но как проверить, что сомнений нет? Я сомневаюсь во всём. Я сомневаюсь, что меня не бросят. Я сомневаюсь, что я вообще способна на что-то, кроме того, чтобы жрать себя изнутри. — Саша… — Дай договорить. — Саша повернулась. В глазах — слёзы, но она не плакала. Не умела, наверное. — Я не знаю, любовь это или страх потерять единственного человека, которому не насрать. Но когда я смотрю на тебя, мне хочется перестать курить. Мне хочется жрать нормально, чтобы не весить сорок семь килограммов. Мне хочется быть живой, Тонь. А без тебя я просто дохлятина.  Тоня молчала. Сердце колотилось так, что, казалось, розы на руке пульсируют в такт. — Я не умею говорить красиво, — продолжила Саша. — Я умею только курить и играть. Но с тобой я не играю. То есть вначале играла, да. Мне было скучно, я хотела посмотреть, как далеко ты зайдёшь. А теперь… теперь я боюсь, что ты зайдёшь слишком далеко. В смысле — умрёшь. Она затушила сигарету, подошла к Тоне. Встала вплотную. Тоня чувствовала её дыхание — мандариновый дым и мята. — Я не знаю, люблю ли я тебя, — прошептала Саша. — Но я знаю, что не хочу, чтобы ты умирала. И я знаю, что если ты умрёшь, я воткну эту расчёску, которую ты мне подарила, себе в горло. — А ты… — Тоня замялась на секунду. — Ты вообще мне ничего не дарила. — Зато ты дарила. Деревянную. Я её храню. — Саша коснулась губами щеки Тони. Кольца пирсинга холодные. — Не умирай, Тяночкина. Пожалуйста. Я никогда никого не просила. Тоня обняла её. Прижала к себе. Третий размер груди вжался в Сашины рёбра, и Саша не отстранилась — наоборот, уткнулась лицом в шею Тони и замерла. Так они стояли, когда часы пробили полночь. — С Новым годом, — прошептала Тоня. — С Новым годом, — ответила Саша. По телевизору Путин что-то вещал, но они не слушали. Тоня поцеловала Сашу в макушку, в белые волосы, пахнущие дымом и мандаринами. В горле у неё что-то хрустнуло. Она закашляла — и выплюнула в ладонь целый цветок. Красную розу, с лепестками, с шипами, с корнями, которые царапали язык. Саша увидела. Побледнела. — Тонь… — Ничего, — сказала Тоня, вытирая кровь с губ. — Бывает. — Это не «бывает». Это пиздец. — Я знаю. Тоня сжала розу в кулаке, раздавила лепестки. Кровь смешалась с соком цветка. Она знала, что это конец. Что через неделю, максимум две, она задохнётся. Что никакое «я тебя люблю» уже не поможет — болезнь зашла слишком далеко. Но сейчас Саша была в её объятиях. И Тоня решила: насрать.                                   *   *   * 5 января. Последняя неделя. Они провели эти дни вместе. Каждый день. Саша почти не курила — Тоня просила, и Саша слушалась. Впервые в жизни. Они гуляли по замёрзшей набережной, держались за руки. Тоня в варежках, чтобы никто не видел узоров. Саша в чёрных перчатках с обрезанными пальцами — чтобы было видно чёрный лак. — Как ты думаешь, — спросила Саша, глядя на замёрзшую Волгу. — Что будет после смерти? — Хуйня какая-то, наверное. — Тоня кашлянула в кулак. — Темнота. Ничего. — Страшно? — Не знаю. Раньше было страшно. А теперь… — Тоня посмотрела на Сашу. На её белые волосы, развевающиеся на ветру, на зелёные глаза, на кольца в губе. — Теперь не очень. Саша сжала её руку. — Не говори так. — Почему? — Потому что звучит как прощание. Тоня не ответила. Вечером они сидели в квартире Саши. Тоня кашляла каждый час, но скрывала — выходила в туалет, выплёвывала лепестки в унитаз, смывала. Саша делала вид, что не замечает. — Слушай, — сказала Саша, когда они лежали на диване. Тоня у неё на плече, Тонины волосы пахнут шампунем, Сашины — дымом. — Я тут подумала. Может, нам уехать? В другой город. К морю, блять. Чтобы ты перестала думать о Волжске и обо мне. Может, болезнь пройдёт? — Не пройдёт, — тихо сказала Тоня. — Болезнь не от города. Болезнь от тебя. — Значит, надо, чтобы я исчезла? — Ты единственное, что заставляет меня хотеть жить. — Тоня подняла голову, посмотрела Саше в глаза. — Парадокс, да? Я умираю из-за любви к тебе. Но без этой любви я бы уже давно сдохла от тоски. Саша заплакала. Впервые за много лет. Молча, без звука, только слёзы текли по щекам и капали на подушку. — Ты не можешь умереть, — сказала Саша. — Я не разрешаю. — А ты кто, блять, бог? — Я — тот, кто тебя… — Саша запнулась. — Я тот, кому ты нужна. Тоня ждала. Ждала трёх слов. Но Саша не сказала. Потому что боялась. И правильно боялась — если бы она сказала «я тебя люблю» сейчас, в последнюю неделю, а болезнь почувствовала бы, что это не та любовь, которая лечит, а та, которая оплакивает — Тоня умерла бы на месте. Так что Саша молчала. Только гладила Тоню по голове, пока та не уснула. Тоня спала на её плече. Её левая рука горела под повязкой. В горле росли корни. Оставалось четыре дня.