Выдыхай

7 января. Рождество. Волжск тонет в сумерках. Тоня проснулась от того, что не могла дышать. Не паника, нет — просто лёгкие отказались брать воздух. Как будто кто-то засунул ей в горло тряпку и завязал узлом. Она села на постели (диван у Саши, они уже четвёртую ночь спали вместе), открыла рот — и из него посыпались лепестки. Красные. Мокрые. С кровью. Саша спала рядом, скрючившись в три погибели — сорок семь килограммов костей и волос, чёрный лак на ногтях блестит в темноте. Тоня смотрела на неё секунду, потом скатилась с дивана, поползла в ванную. В ванной она встала на колени перед унитазом и выплюнула всё, что накопилось за ночь. Лепестки. Бутоны. Один стебель — зелёный, колючий, сантиметров десять, с шипами, которые разодрали горло. Тоня смотрела на него, плавая в луже собственной крови, и думала: «Ну всё. Сегодня или завтра». Она умылась, почистила зубы. Кровь не останавливалась — сочилась из дёсен, из горла, капала на раковину. Тоня зажала рот рукой, постояла минуту. Потом вернулась в комнату. Саша уже не спала. Сидела на диване, курила. Волосы спутаны, чёлка лезет в глаза, кольца в губе блестят. — Ты опять кашляла, — сказала Саша. Не вопрос. — Ага. — Кровь? — Ага. Саша затянулась, выпустила дым в потолок. Зелёные глаза были красными — она не спала, наверное, тоже. Или плакала. Или и то и другое. — Иди сюда, — сказала Саша. Тоня подошла. Села рядом. Саша взяла её за подбородок, повернула лицо к себе. Посмотрела в глаза. — Ты сегодня умрёшь? — Не знаю. Может, завтра. — Не смешно. — А я и не смеюсь. Саша убрала руку. Отложила сигарету. Потом встала, подошла к шкафу, достала что-то с полки. Вернулась. В руках — деревянная расчёска. Та самая, которую Тоня подарила. Не в день рождения — а просто так, в один из ноябрьских вечеров. — Помнишь? — спросила Саша. — Помню. — Я ей каждый день пользуюсь. — Саша провела пальцами по зубчикам. Чёрные ногти скользили по дереву. — Волосы не электризуются. Ты права была. — Я всегда права. — Не всегда. — Саша усмехнулась. Но улыбка сразу погасла. — Ты была неправа, когда решила, что я не умею любить. Тоня замерла. — Что? — Я не умела, — поправила себя Саша. — В прошлом. Сейчас — не знаю. Но когда ты умрёшь, я, наверное, пойму, что умела. Просто поздно. Она положила расчёску на стол. Села рядом с Тоней, взяла её за руку — левую, с узорами. Стянула повязку. Красные розы цвели уже до плеча. Лепестки пульсировали под кожей, как живые. В некоторые местах кожа была тонкой, почти прозрачной — видно было, как под ней движется что-то тёмное, венозное. — Можно я тебя сегодня не отпущу? — спросила Саша. — А ты и так не отпускаешь. — Я серьёзно. — Саша подняла глаза. В них не было игры. Вообще никакой. Только голый, невыносимый страх. — Я хочу, чтобы ты была здесь. Пока не… Она не договорила. Тоня кивнула. — Хорошо.                                 *   *   * Они не выходили из квартиры весь день. Саша сварила макароны — единственное, что умела готовить. Тоня съела три ложки, больше не лезло. Горло саднило так, что каждый глоток был пыткой. — Ты ничего не ешь, — сказала Саша. — Не могу. — Из-за цветов? — Из-за того, что в горле хуйня растёт. — Тоня отодвинула тарелку. — Прости. — Не извиняйся. Они сидели на кухне. За окном темнело рано — январь, Волжск, солнца нет вообще, только серое небо и снег по колено. Саша курила в форточку. Тоня смотрела на её пальцы — длинные, тонкие, с чёрным лаком. Как у пианистки, которая никогда не играла. — Расскажи мне что-нибудь, — попросила Тоня. — О чём? — О себе. Что ты помнишь. Хорошее. Саша затянулась, подумала. — Бабка. Она пекла пирожки с капустой. И разрешала мне брать тесто, лепить хуйню какую-то. Я лепила человечков, они разваливались в духовке. Бабка смеялась. — Саша выдохнула дым. — Всё. Больше ничего хорошего не помню. — А школа? Друзья? — Ты ебанутая, Тяночкина? Какие друзья? Я белая ворона с пирсингом, которая весит сорок семь кг и курит в туалете. Никто не хочет со мной дружить. — Саша усмехнулась. — Кроме тебя. Но ты не друг. — А кто? — Не знаю. Болезнь моя. Тоня засмеялась — и закашлялась. Кровь брызнула на стол. Саша подскочила, подала салфетки. — Тонь… — Нормально. — Тоня вытерла губы. — Просто смешно получилось. — Ничего не смешно. — Смешно. Я умираю из-за того, что люблю девочку с белыми волосами, которая называет меня своей болезнью. — Тоня улыбнулась. Кровь на зубах. — Это хуёвая комедия. Саша не ответила. Просто села рядом и взяла Тоню за руку. Они сидели так до вечера.                             *   *   * В десять вечера Тоня сказала: — Саш. — М? — Если я сейчас умру — ты будешь плакать? — Завали ебало. — Я серьёзно. Саша повернулась к ней. Глаза блестели в темноте. — Я уже плачу, Тонь. Ты просто не видишь. Тоня протянула руку, коснулась щеки Саши. Мокрая. — Правда. — Я никогда не плачу. — А сейчас плачешь. — Потому что ты — мудачка. — Саша всхлипнула. Впервые Тоня слышала, чтобы она всхлипывала. — Ты не имеешь права умирать. Я не разрешаю. — Ты уже говорила. — Повторю. — Саша сжала её руку. Чёрные ногти впились в кожу. — Ты не умрёшь. Я не дам. — И как ты это сделаешь? Саша молчала долго. Минуту. Две. — Я тебя поцелую, — наконец сказала она. — Не как в школе. По-настоящему. И скажу тебе то, что должна была сказать в ноябре. — Что? — Я тебя люблю. Слова повисли в воздухе. Тоня смотрела на Сашу, не веря. — Ты врёшь. — Не вру. — Ты всегда врёшь. Ты играешь. — Сейчас — нет. — Саша приблизилась. Белые волосы упали на плечи Тони, запах мандаринового дыма. — Сейчас я не играю. Потому что завтра тебя может не быть. А если я сейчас не скажу — то буду ненавидеть себя до конца жизни. Которая без тебя будет короткой. Она поцеловала Тоню. Не так, как в школьном туалете. Не холодно, не эксперимента ради. А по-настоящему — со вкусом крови и мандаринов, со слезами, с отчаянием. Тоня ответила. Вцепилась в белые волосы, притянула Сашу к себе. Почувствовала, как кольца пирсинга царапают губы — и ей было всё равно. Поцелуй длился вечность. Когда они оторвались, Тоня кашлянула. Ожидала лепестки, кровь, может, ещё один бутон. Но нет. В её горле было пусто. Впервые за два месяца. — Саша, — прошептала Тоня. — Кажется… Она не договорила. Потому что в этот момент её лёгкое разорвалось изнутри.                             *   *   * Не взаимностью убивают. Запоздалой. Слишком поздно. Цветы успели пустить корни слишком глубоко, и даже настоящая любовь не могла их вырвать — только спровоцировала финальный акт роста. Тоня упала на колени. Изо рта хлынула кровь. Лепестки, стебли, шипы — целый куст красных роз, вырвавшийся наружу вместе с кусками лёгких. — Тоня! — Саша упала рядом, схватила её за плечи. — Тоня, блять, нет! Ты не можешь! Я сказала «люблю»! Я правда люблю! Почему?! Тоня смотрела на неё. Зелёные глаза Саши — испуганные, мокрые, красивые. — Потому что… — прошептала Тоня. Кровь текла по подбородку. — Поздно, Саш… Слишком поздно… Она улыбнулась. Коснулась пальцами лица Саши, погладила по щеке. — Ты красивая… Когда не врёшь… И закрыла глаза. Саша закричала. Крик был такой, что соседи вызвали полицию. Но полиция приехала через двадцать минут. Саша сидела на полу, обнимая тело Тони, вся в крови, с красными розами в волосах — они выросли из воздуха, из слёз, из горечи. Цветы больше не росли в лёгких Тони. Они росли вокруг неё.