Выдыхай

8–12 января. Волжск. Саша одна. Скорая приехала через сорок минут после того, как соседи вызвали полицию. Но Тоне уже не нужна была скорая. Она была холодной, когда санитары отдирали от неё Сашу. — Девочка, отпусти, — сказал один из них, мужик с усталыми глазами. — Она мёртвая. Ты живая. Отпусти. — Я не живая, — ответила Саша. И вцепилась в руку Тони так, что чёрные ногти оставили следы на мёртвой коже. Её оторвали силой. Усадили на диван, закутали в одеяло. Кто-то дал валерьянку. Саша выпила, потому что не могла говорить. Не могла думать. Могла только смотреть на пятно крови на полу, где минуту назад лежала Тоня. И розы. Красные розы, рассыпанные по всему полу, как конфетти после чьей-то свадьбы. Лепестки, бутоны, стебли с шипами. Саша смотрела на них и не понимала, как это возможно. Тоня выплюнула цветы, но не могла же она выплюнуть столько. Целое море. — Аллергическая реакция, — сказал полицейский фельдшеру. — Бывает. Цветы в горле. Редкая хуйня. — Я знаю, что это, — ответил фельдшер. — Работал в Питере, видел три случая. Все со смертельным исходом. — А вторая? — полицейский кивнул на Сашу. — Она в порядке? — Вторая пока жива. Но глянь на её руку. Саша посмотрела на свою руку. Левую. Ту самую, которой она гладила Тоню по щеке перед тем, как та закрыла глаза. На коже проступали узоры. Тонкие, алые линии. Красные розы. — Нет, — сказала Саша вслух. — Нет, блять. Я не влюблена. Я не умею любить. Я играла. — Деточка, — фельдшер присел перед ней. — Ты не играла. Ты просто поняла это слишком поздно. Болезнь не спрашивает, умеешь ты или нет. Она спрашивает, любишь ли ты. И ты любишь. Уже да. Саша смотрела на узоры, распускающиеся на коже, и хотела заорать. Или засмеяться. Или вырвать себе руку. Она не сделала ничего. Просто сидела и смотрела, как цветы растут. 9 января. Похороны. Тоню похоронили на старом кладбище на окраине Волжска, рядом с церковью, где отпевают бедных. Гроб был закрытым — потому что лицо Тони после того, как из него вышли розы, нельзя было показывать матери. Мать Тони плакала. Отец стоял каменный. Одноклассницы шептались: «Говорили же, она странная стала», «Да, носила перчатки летом», «Может, наркотики?» Саша пришла. В чёрном платье, в котором была в новогоднюю ночь. Волосы распущены, белые, до пояса. Чёлка закрывает лицо, но если приглядеться — под ней зелёные глаза, красные, заплаканные. Кольца в губе блестят на холодном январском солнце. Левый рукав платья длинный — чтобы никто не видел узоры. Они уже дошли до локтя. Быстро, пиздец как быстро. У Тони месяцами росло, у Саши — за два дня. Она стояла у края могилы, когда гроб опускали. Не плакала. Просто смотрела. — Ты та, из-за которой? — спросила мать Тони, подойдя. Глаза красные, нос распух. — Да, — сказала Саша. Мать замахнулась. Саша не увернулась. Пощёчина была громкой — эхо разнеслось по кладбищу. — Убирайся, — сказала мать. — Чтобы я тебя больше не видела. Саша ушла. Ничего не сказала. Что она могла сказать? «Простите, я убила вашу дочь любовью, которую не умела признать вовремя»? Это не работало. Она вышла с кладбища, достала сигарету. Мандариновую. Закурила. Дым смешался с морозным воздухом. — Прости, Тонь, — сказала она в пустоту. — Я мудачка. Никто не ответил. 10 января. Саша дома. Она сидела на диване, курила и смотрела на потолок. На стене висела расчёска — деревянная, Тонин подарок. Саша сняла её, провела пальцами по зубчикам, поцарапала чёрный ноготь. — Ты знала, — сказала она вслух. — Ты знала, что я люблю тебя. Ты ждала. А я молчала. Потому что мне было страшно, блядь. Анорексичке страшно признаться в любви. Смешно, да? Она засмеялась. Сухо, как треск сигареты. Потом закашлялась. В ладони — три лепестка красной розы. С кровью. Саша смотрела на них минуту. Потом смыла в унитаз. Вернулась на диван, закурила новую. — Я тоже заболела, Тонь. — Голос дрожал. — Теперь я знаю, как ты себя чувствовала. Каждый день кашлять цветами, которые растут из любви. Только моя любовь теперь никому не нужна. Ты умерла. Она затянулась. — Я буду кашлять до тех пор, пока не умру. И мне насрать. Потому что без тебя Волжск — это просто серое говно, а я — просто белая дохлятина. Левая рука горела. Под кожей распускались новые розы. 12 января. Три дня после похорон. Саша перестала выходить из дома. В школу не пошла. Телефон отключила. Сидела в квартире, курила и кашляла. Узоры дошли до плеча. Лепестки вылетали каждый час. Иногда — мелкие бутоны, величиной с ноготь. Саша выплевывала их в банку из-под окурков. Банка наполнялась. — Ты смотрела бы на меня сейчас, Тяночкина, — сказала она в пустоту. — Сказала бы: «Я же тебя предупреждала, курить вредно». И закатила бы глаза. А потом поцеловала. Она улыбнулась. Впервые за три дня. Улыбка вышла кривой — потому что губы были в трещинах, а кольца пирсинга натирали. Саша встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Белые волосы спутаны, чёлка лезет в глаза. Под глазами круги — синие, как венозная кровь. Губы бледные, кольца серебряные блестят. Шея — в красных точках: следы от шипов, когда вылетали бутоны. — Красивая, — сказала она себе. — Ты красивая, Саша. Тоня говорила. Она повернулась, закатала левый рукав. Красные розы цвели от запястья до ключицы. Бутоны, лепестки, стебли с шипами — точь-в-точь как у Тони. Только быстрее. Намного быстрее. — Ханахаки, блять. — Саша провела пальцем по узорам. Чёрный ноготь скользнул по коже. — Болезнь неразделённой любви. Только моя любовь разделена. Ты меня любила. Я тебя люблю. Мы обе любили. Но ты умерла. Значит, болезнь не лечится взаимностью, когда одна из половин уже мертва. Она закашлялась. Выплюнула целый бутон. Красная роза упала на пол, покатилась к дивану. — Я тоже умру, — сказала Саша. — Скоро. Через неделю. Или две. Или завтра. И мне насрать. Она легла на диван, свернулась калачиком. Понюхала подушку — там ещё пахло Тоней. Шампунем, мандаринами, кровью. — Я не хочу без тебя, — прошептала Саша. — Я и без тебя была никем. А теперь я вообще ничто. Она закрыла глаза. Снился ей Волжск. Снег. Тоня в пуховике, с гулькой на затылке, улыбается. Протягивает руку. Саша тянется — но не может дотронуться. Тоня отдаляется. Тает, как дым мандариновой сигареты. Саша проснулась в слезах. В горле что-то шевелилось. Она подошла к раковине и выплюнула стебель. Длинный, зелёный, с шипами, которые разодрали пищевод. — Скоро, — сказала она. — Скоро я приду к тебе, Тяночкина. Только скажи, куда. Она посмотрела в окно. Волжск спал. Белые хлопья падали с неба — снег, смешанный с пеплом от заводских труб. Где-то в этой серой хуйне, на старом кладбище, под слоем мёрзлой земли лежала Тоня. Одна. В гробу. С красными розами, которые продолжали расти из её мёртвого тела — врачи сказали матери, что это нормально для ханахаки. Цветы живут дольше, чем те, кто их вырастил. Саша представила: корни Тони тянутся к ней сквозь землю, сквозь мороз, сквозь пятнадцать километров города. Тянутся, чтобы обнять. — Я тоже тянусь, — сказала Саша. — Подожди немного. Она взяла сигарету, закурила. Мандариновый дым поплыл к потолку.