Невыносимые

Очередной урок чар тянулся со скоростью сонной и даже слегка прибухнувшей улитки. Сказывалась то ли по-осеннему дождливая погода за окном, то ли недосып после вчерашнего торчания за учебниками почти до полуночи, но Жан был совершенно не в настроении обучаться чему-то новому. Он медленно возил пером по пергаменту, зарисовывая схему движения палочки для очередного заклинания, но мысли его витали совершенно в другом месте: всё его внимание было приковано к тяжёлой косе тёмных волос между лопаток Микасы Аккерман. Осознание страшного неизлечимого диагноза пришло как-то исподтишка, заставляя дуреть каждый раз, когда Микаса просто проходила мимо в Большом зале или звонко смеялась, что-то обсуждая с друзьями. В эти редкие моменты внутри у Жана всё переворачивалось: затихали все мысли, и весь остальной мир, с приближающимися СОВами и извечными факультетскими дрязгами, просто переставал существовать. Оставалась только она. И её радость, разделенная не с ним. Он влюбился. Глупо, безнадёжно и по самые уши. До похода в Хогсмид оставалось ровно две недели, и Жан понимал: если он не позовёт её сейчас, её позовёт кто-нибудь другой. Или, что ещё хуже, она снова проведёт целый день, таскаясь угрюмой тенью за Йегером… Жан стиснул зубы, аккуратно оторвал клочок пергамента и, стараясь, чтобы почерк не выглядел слишком размашистым, быстро набросал: «Микаса, пошли в Хогсмид вместе?». Пергамент был аккуратно сложен вчетверо. Оставалось организовать самую сложную часть — логистику. Между Жаном и Микасой сидел Армин Арлерт, конспектировавший лекцию с дотошностью министерского чиновника. На его груди поблёскивал новенький значок старосты Гриффиндора. Жан в первые дни обзавидовался, но потом всё же вынужден был признать: сообразительный и дисциплинированный Арлерт куда лучше подходил на эту роль, чем он сам, Эрен или тем более Спрингер, который как раз валял дурака, размахивая волшебной палочкой и что-то воодушевленно рассказывая сидевшей рядом с ним Браус. Жан осторожно потянул Арлерта за рукав мантии. Тот наконец-то прервал свою бесконечную писанину и повернулся к нему, мгновенно насупившись. — Кирштейн, прекрати, — одними губами прошелестел Армин, бросив быстрый взгляд на вышагивающего по кабинету Флитвика. — За умышленное нарушение дисциплины на уроках я должен снять с факультета баллы. Давай, работай над заклинанием. Жан не стал огрызаться — просто положил сложенную записку на край парты Армина и посмотрел на него умоляющим взглядом. — Это мой последний шанс, — ответил он едва слышным шёпотом. Арлерт перевёл взгляд с записки на Жана, затем на Микасу, и, наконец, чуть левее, где Эрен с мрачным видом пытался заставить свою чашку станцевать чечётку, но в итоге лишь расколол её пополам. Тяжело вздохнул и, прикрыв пергамент широким рукавом мантии, быстрым, почти неуловимым движением смахнул его на парту Микасы. Жан затаил дыхание. Сердце ухнуло куда-то в район желудка и забилось там, словно неугомонный снитч. Микаса опустила взгляд на упавший к ней клочок пергамента, удивленно оглянулась по сторонам, медленно, аккуратно развернула его своими тонкими пальцами. Жан видел, как её губы беззвучно шевельнулись, пробегая по строчкам. А затем её брови сошлись у переносицы, и она недовольно нахмурилась. Йегер, сидевший рядом с ней, моментально уловил перемену в её настроении, хотя до этого даже не смотрел в её сторону, увлеченный дуэлью с непокорной чашкой. Бесцеремонно заглянул ей через плечо, вчитываясь в корявые строчки, резко вскинул голову и метнул в Жана такой яростный, испепеляющий взгляд, что Кирштейн почувствовал, как на затылке зашевелились волосы. Эрен даже не удосужился выругаться — вместо этого он выхватил записку из рук Микасы и ткнул в пергамент волшебной палочкой. — Инсендио. Прямо на глазах у Жана записка вспыхнула ярким оранжевым пламенем. Йегер держал горящий клочок до последнего, пока огонь не подобрался к его собственным пальцам, а потом снова отвернулся к своей чашке и продолжил над ней измываться, как будто ничего не произошло. Сердце больше не трепетало — оно наливалось свинцом. Одно дело — получить отказ от самой Микасы, и совсем другое — когда между ними вставал этот припадочный Йегер. Ему же нахрен не нужна Микаса. Жан видел его насквозь: Йегер просто не выносил, когда кто-то посягал на его собственность. И это бесило сильнее всего. Как он смел считать эту прекрасную девушку собственностью, верить, что она обязана вечно крутиться вокруг его эгоцентричной персоны? Словно она была продолжением его самого, а не живым человеком, у которого могут быть свои желания и базовое человеческое право пойти на свидание… Ну или не пойти, но, по крайней мере, самостоятельно принять это решение. Микаса заслуживала того, чтобы её носили на руках, чтобы ей открывали двери в библиотеке и покупали самое вкусное сливочное пиво в «Трёх мётлах», а не принимали её преданность как должное. Йегер этого не понимал, и никогда, судя по его тупой, упрямой роже, не поймёт. Для него она была кем угодно, но только не девушкой. Не любимой девушкой. Армин, ставший невольным свидетелем этой немой сцены, тихо вздохнул, покосился на Жана, чьё лицо сейчас по цвету наверняка напоминало гриффиндорский флаг, и сочувственно качнул головой. В круглых голубых глазах старосты читалось абсолютное понимание всей паршивости ситуации, но вместе с тем — молчаливая просьба не устраивать дуэль прямо посреди урока. Жан отвернулся от этой чокнутой троицы, буравя глазами недорисованную схему. Это была сложная траектория движения палочки для заклинания Депримо, которое они должны были отрабатывать на следующей неделе, а пока что лишь знакомились с теорией. Оно требовало идеальной точности: резкий взмах вверх, крутой рывок вправо и жёсткий, обрывистый выпад вниз — словно удар хлыстом, призванный пробить сквозную дыру в полу. Собственно, примерно так это заклинание и работало: как пошутил профессор в самом начале занятия, «Если противник не хочет провалиться сквозь землю от стыда, вы можете помочь ему с Депримо» Вот бы отработать на Йегере. Да только он в жизни с ним в пару не станет: на тренировках боевых чар он всегда предпочитал компанию Микасы, наверное, надеясь, что она не станет слишком сильно бить. Хотя Аккерман тоже несколько раз хорошенько размазывала его по полу дуэльного класса, когда Эрен в своей привычной манере забывал про защиту и пер напролом… Лицо Йегера, впечатанное в каменные плиты, всегда действовало на Жана как лучшее успокоительное, даже если впечатал его туда не он сам. Главное — не думать о продолжении тех сцен. О том, как после каждого такого падения Микаса первая, напрочь забыв о правилах, бросалась к Эрену. Как бледнело её лицо от испуга, пока она помогала этому придурку подняться, и как она ходила весь оставшийся день мрачнее тучи, ругая себя за то, что не рассчитала силу. Словно её собственная победа была для неё самым суровым наказанием, если платой за неё становилась хоть одна царапина на её драгоценном Йегере… Жан мотнул головой, прогоняя наваждение, и с остервенением вдавил перо в пергамент, жирно обводя финальную стрелку на схеме заклинания. На зазубренном изломе линии расплылась уродливая, жирная клякса. — Профессор, — Жан вскинул руку, стараясь, чтобы его голос звучал максимально буднично и ровно, без единого намёка на ту бурю, что только что бушевала у него внутри. — А что произойдёт, если заклинанием Депримо попасть непосредственно в человека, а не в стены или в пол? Теоретически. Флитвик удивлённо моргнул и поправил очки на кончике носа: — О, мистер Кирштейн, это весьма опасное теоретизирование! Как я уже говорил, Депримо создаёт поток колоссального направленного давления. Если нацелить его на живое существо, заклинание не просто собьёт с ног, оно обрушится на грудную клетку с силой падающего каменного валуна, буквально впечатает несчастного в землю и начисто лишит его возможности нормально дышать на несколько минут. Сильнейший шок и сломанные рёбра в лучшем случае гарантированы! Надеюсь, вы спрашиваете исключительно ради расширения кругозора? — Исключительно, профессор, — Жан вежливо и приторно улыбнулся, опуская руку. — Спасибо. Из-за соседнего стола на него снова зыркнули разъярённые зелёные глаза: Эрен был идиотом, но не дураком, и прекрасно понимал, в чьи конкретно рёбра Жан только что мысленно прицелился. Он резко поднял руку вверх, едва не смахнув многострадальную чашку на пол, и, не дожидаясь, пока профессор даст ему слово, громко спросил на весь класс: — Профессор Флитвик! Раз уж мы заговорили о теории… А существует ли щит, способный не просто заблокировать Депримо, а вернуть этот поток давления обратно в лицо тому, кто его выпустил? Ну, чтобы этот чисто теоретический валун прилетел прямо по его самоуверенной лошадиной физиономии? Армин прикрыл лицо ладонью, тихо и обречённо застонав. Профессор Флитвик, который за долгие годы преподавания в Хогвартсе насмотрелся на школьную вражду всех сортов и масштабов, устало вздохнул. Он явно не горел желанием становиться свидетелем их очередной стычки — и тем более посреди собственного урока. — Двадцать баллов с Гриффиндора, мистер Йегер, за оскорбления сокурсников, — заявил Флитвик, и в его обычно добродушном голосе звякнули недовольные нотки. — А что касается вашего… теоретического, так сказать, вопроса, то обычное щитовое заклинание Протего Дуо при идеальной концентрации способно частично перенаправить вектор давления. Однако, если у волшебника не достаёт самообладания и контроля над собственными силами, щит просто разлетится в щепки, оставив его один на один с последствиями собственной глупости где-то в палатах Мунго. Флитвик выразительно посмотрел на расколотую чашку Эрена, а затем перевёл тяжёлый взгляд на Жана. — Специально для вас двоих домашнее задание: эссе о способах нейтрализации направленного давления, минимум тридцать дюймов. И Мерлин вас упаси написать там хоть что-то про лошадей, мистер Йегер. — Но профессор! — Эрен резко подался вперёд, упираясь ладонями в парту, и его лицо снова вспыхнуло от возмущения. — Почему мне штраф, а Кирштейну за его идеи использовать Депримо на людях — ничего?! Он первый начал! — Мистер Йегер, сядьте на место! — ещё строже воскликнул Флитвик, всплеснув руками. — Мистер Кирштейн спросил о последствиях неосторожного применения чар, что свидетельствует о специфической, но всё же любознательности. Вы же перешли на личности. Если вы продолжите пререкаться, тридцать дюймов превратятся в сорок, а Гриффиндор не досчитается ещё десяти баллов! Урок окончен, все свободны. Эрен шумно выдохнул сквозь зубы, готовый взорваться, но Армин вовремя мёртвой хваткой вцепился в рукав его мантии, утягивая обратно на стул. — Хорош уже, Эрен. Пошли отсюда, пока он тебе отработки до конца семестра не выписал. Йегер со злостью сунул палочку в карман, даже не взглянув на несчастную расколотую чашку. Обернувшись, он напоследок наградил Жана таким взглядом, словно обещал лично показать ему, как работает направленное давление простого человеческого кулака, исключительно в исследовательских целях для эссе, конечно же. Жан не спеша начал собирать свои вещи. Сложил учебник, аккуратно запечатал чернильницу. Он нарочно тянул время, краем глаза наблюдая за тем, как Микаса молча закидывает сумку на плечо и выходит из кабинета вслед за Эреном. Где бы поймать её одну? В Большом зале во время обеда — дохлый номер, эти трое всегда сидят вместе. В гостиной Гриффиндора? Тоже. Библиотека… Микаса часто ходит туда, но, как назло, почти всегда берет с собой Армина, к тому же там мадам Пинс — один лишний звук, и она выставит его быстрее, чем Жан успеет сказать «привет, как дела?». — Ну что, Кирштейн, сгорела твоя любовь? — раздался над ухом весёлый голос. Рядом с его партой, бесцеремонно оперевшись на спинку стула, стояла Саша Браус. Она с аппетитом дожёвывала булочку, явно спёртую за завтраком, и хихикала, глядя на его мрачную физиономию. — Тебе чего, Браус? — буркнул Жан, затягивая ремень сумки. — Своих дел мало? — Жанчик, у тебя в жизни не получится её добиться. Вообще без шансов. Забей и живи дальше. Слова Саши задели за живое, хотя он изо всех сил старался этого не показать. — Это ещё почему? — процедил он, скрестив руки на груди. — Потому что Йегер за ней хвостом ходит? Саша закатила глаза и снова откусила булочку. — Даже если ты закроешь Йегера в чулане, Микаса всё равно будет смотреть на дверь этого чулана, а не на тебя. В Хогвартсе же полно красивых девчонок, и некоторые из них даже на тебя заглядываются, вот и пользуйся! — она ободряюще похлопала его по плечу, оставив на мантии пару крошек, и, весело мурлыча что-то себе под нос, поспешила к выходу, где её уже ждал Конни. Конечно, заглядываются. Жан прекрасно знал цену своему идеальному отражению в зеркале. Высокий, подтянутый, с отличной осанкой… Вон, девчонки с Рейвенкло на совместных зельях то и дело перешёптывались, глядя на него, а третьекурсницы с его собственного факультета заливались румянцем, стоило ему просто передать им кувшин с тыквенным соком за завтраком. Даже среди слизеринок, которые обычно ни на кого, кроме своих, не смотрели, находились те, кто задерживал на нём взгляд чуть дольше всех допустимых приличий. Он мог бы пригласить в Хогсмид любую из них. Хлою Джин с шестого курса, смешливую рыжую загонщицу из Хаффлпаффа, да хоть ту симпатичную блондинку из Рейвенкло, которая вчера в библиотеке трижды случайно уронила книгу рядом с его столом. С ними всё было бы просто и понятно. Сливочное пиво в Хогсмиде, совместные прогулки у озера, прятки под одной мантией от назойливого дождя… Робкий первый поцелуй, или даже что-то большее. С ними всё было бы ровно так, как рассказывала ему мама: она спала и видела, как Жан найдёт себе благовоспитанную чистокровную волшебницу из приличной семьи, с которой не стыдно будет явиться на семейный рождественский ужин. Звучало всё это круто, но каждый раз, когда он закрывал глаза и пробовал вообразить своё будущее с какой-нибудь Хлоей, перед глазами был сплошной серый туман. Вся эта идеальная картинка, нарисованная мамой, казалась ему картонной декорацией, фальшивкой, от которой сводило челюсть. Зато, стоило ему представить рядом Микасу, картинка взрывалась ослепительными красками. Каждый штрих её образа был безупречен. Жан мысленно выводил карандашом линию её профиля: резкий излом подбородка, прямая линия носа, тонкая полоска упрямо сжатых губ. Он точно знал, какие цвета использовал бы, если бы взялся за акварели. Жан представлял, как ложится свет от камина на её фигуру, как густая тень подчёркивает её острые ключицы, и как контрастно, вызывающе ярко горел бы ярко-красный шарф на изящной шее. В этих зарисовках будущего они не сидели бы за столом, распивая чай, как какие-то сраные аристократы — они стояли на вершине башни под проливным дождём, и капли воды на её лице блестели, словно лак на новенькой картине. Хотелось подушечкой большого пальца стереть холодные капли с горячей щеки, ощутить под пальцами нежную текстуру её кожи, а затем — податься вперёд и поцеловать, поцеловать так, чтобы у неё перехватило дыхание, чтобы её вечно напряжённые плечи наконец расслабились, а пальцы требовательно вцепились в его мантию. Чтобы в этот момент весь её мир сузился до одного-единственного человека. До него… Он не хотел правильную семью. Он хотел Микасу Аккерман. Жан резко открыл глаза, выдергивая себя из этой слишком яркой фантазии едва ли не за волосы. «Тормози, Кирштейн…» Он схватил сумку, перекинул ремень через плечо и резким, размашистым шагом направился к выходу.

***

Жан ничуть не пожалел о том, что уступил Эрену позицию ловца. За последние два года Гриффиндор проиграл лишь один матч, и то из-за того, что Йегер в очередной раз торчал на отработке. Сам Жан тогда не смог его подменить из-за трещины в запястье после стычки со слизеринцами, поэтому пришлось выпускать на поле третьекурсника Колина Смита. Парнишка летал неплохо, но ему отчаянно не хватило то ли ловкости, то ли безрассудства — того самого безрассудства, которое у Йегера граничило с безумием, — чтобы выхватить снитч прямо из-под носа у рейвенкловца. Зато сейчас, сидя на деревянной трибуне стадиона, Жан мог наслаждаться моментом. Погода стояла ветреная, отчего трибуны были полупустыми, а Эрен был слишком занят поиском снитча, наматывая круги над полем, так что его косых ревнивых взглядов можно было не опасаться. Жан придвинулся поближе к Микасе. Она сидела, кутаясь в свой обожаемый шарф, и с замиранием сердца следила за каждым движением вихрастой макушки в небе. Эрен резко заложил вираж, едва не задев метлой загонщика слизеринцев, и Микаса судорожно подалась вперёд, вцепившись в деревянные перила. — А Йегер неплох, — негромко произнёс Жан, нарушая тишину. — Должен признать, летает он как боженька. Микаса повернула голову и посмотрела на него: в её серых глазах, обычно холодных и равнодушных, промелькнуло искреннее изумление. Оно и неудивительно: Жан Кирштейн, который при каждом удобном случае поливал Йегера грязью, открыто его хвалил. — Да, — тихо ответила она после короткой паузы, и уголки её губ едва заметно дрогнули. — Когда он чего-то хочет, он не видит препятствий. — Ага, даже если это препятствие — здравый смысл, — хмыкнул Жан, но без привычной злости, скорее с лёгкой иронией. Игра началась неплохо, стена между ними дала едва заметную трещину. — Но для ловца это полезное качество. Микаса кивнула, снова переводя взгляд на небо, но её плечи заметно расслабились. — Слушай, Микаса… — Жан кашлянул, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — В субботу ведь Хогсмид. Пойдём со мной? Выпьем сливочного пива, зайдём в кондитерскую… — Извини, Жан, но я не могу. Мы уже договорились с ребятами пойти вместе, Армин хотел присмотреть какие-то книги… Ну конечно. Снова эта неразлучная триада. Жан мысленно выругался и уже приготовился изобразить на лице мину под кодовым названием «не очень-то и хотелось», как вдруг откуда-то сверху донеслось: — А по-моему, это отличная идея! Армин, который всё это время тихо сидел чуть позади и, как оказалось, внимательно слушал их разговор, широко улыбнулся. — Жан, почему бы тебе не пойти с нами? Веселее будет! Ты же не против, Микаса? Жан едва сдержал стон: его идеальный план точно не включал в себя наблюдение за тем, как Аккерман гуляет за ручку с Йегером, пока они с Арлертом плетутся позади и обсуждают какие-нибудь заумные теории по трансфигурации. Но с другой стороны — это был шанс провести с ней целый день. Да, под присмотром её лучших друзей. Да, Йегер, как обычно, будет дышать в его сторону какими-то ядовитыми испарениями, а Армин — следить за тем, чтобы они друг друга не поубивали. Но всё-таки другого ему может не представиться. — Я не против, — спокойно отозвалась Микаса, даже не повернув к нему головы. Её взгляд по-прежнему был прикован к полю, где Йегер как раз нёсся за снитчем. — Эрен всё равно полдня проведёт в лавке «Всё для квиддича», а мы можем тем временем посидеть в кафе. «Она не против». Она не сказала «нет», и для Жана, который уже привык добывать тяжелым трудом крупицы её внимания, словно золото из песка, это было безоговорочное «да». Стена, которую Микаса выстраивала вокруг себя, дала самую мощную трещину за все пять лет их знакомства. — Договорились, — Жан лениво усмехнулся, изо всех сил стараясь скрыть сорвавшееся в пляс сердце за маской абсолютного безразличия. Он закинул руки за голову и вальяжно откинулся на деревянную спинку трибуны. — Постараюсь не умереть со скуки, пока твой ненаглядный ловец будет пускать слюни на новую «Молнию»… Эрен на своей метле заложил такое крутое пике, что у Жана на секунду перехватило дыхание — Йегер летел к земле практически вертикально, чудом удерживая равновесие. В самый последний момент, когда до жухлой травы поля оставалось всего фута три, он резко выровнял метлу, подняв облако пыли: в плотно сжатом кулаке отчаянно бились крошечные золотые крылышки. — Поймал!!! Он победно вскинул руку со снитчем вверх, сияя своей фирменной, слегка безумной и абсолютно счастливой улыбкой, и тут же двинулся в сторону трибун, на ходу откидывая растрёпанные волосы со лба. Микаса мгновенно сорвалась со своего места и бросилась вниз по ступеням. Жан тоже встал, небрежно стряхивая с мантии невидимые пылинки. — Эрен! Ты с ума сошёл? — её голос донёсся до Жана сквозь шум ветра. — Ты же мог разбиться! — Да ладно тебе, Микаса, всё же нормально! — Эрен затормозил прямо перед ней, тяжело дыша. — Зато я улучшил свой прошлый результат на целых три минуты!.. Армин, спустившийся следом за Жаном, тихонько хмыкнул, наблюдая, как Микаса уже вовсю осматривает Эрена на предмет ушибов, а тот лишь отмахивается и упрямо доказывает, что траектория его пике была идеально просчитанной. — И ты действительно думаешь, что у тебя выйдет, Жан? Жан слегка повернул голову, изогнув бровь. — О чём ты, Арлерт? — О Микасе. Ты же понимаешь, что она согласилась захватить тебя с нами просто потому, что Эрен будет занят, а не потому, что… ну… Армин деликатно замолчал, не желая бить его по самолюбию слишком больно, но его взгляд говорил сам за себя: «Жан, ты же умный парень, зачем ты это делаешь?» Уязвленная гордость кольнула, но отступать перед Арлертом, который давно уже видел его насквозь, было поздно. — Захват любой крепости начинался с первого удара. Армин только покачал головой, но развивать тему не стал. — Хорошо полетал, Йегер, — бросил Жан, когда тот поравнялся с ними. — И тайминг неплохой, мы на сорок очков в плюсе. Можешь ведь, когда хочешь. — Чего? — Эрен подозрительно прищурился, явно не ожидая от своего вечного соперника даже намёка на похвалу. Недовольный взгляд зеленых глаз переметнулся с Жана на Армина. — О чём это вы тут болтали? Жан картинно поправил ремень сумки и сделал полшага вперёд, сокращая дистанцию. — Да так, обсуждали планы на Хогсмид, — с самой невинной и благожелательной улыбкой выдал Жан, наслаждаясь моментом. — Армин вот предложил мне составить вам компанию, и Микаса, кстати, совершенно не против. Йегер открыл было рот, чтобы выдать что-то в своём репертуаре, но краем глаза наткнулся на предупреждающий взгляд Микасы и резко осёкся. Шумно выдохнул через нос, отчаянно пытаясь сохранить лицо и не устроить потасовку прямо посреди квиддичного поля. — А… ну да. Конечно. Вместе веселее будет, — процедил Эрен сквозь зубы, состроив жуткую гримасу, которая, по его мнению, должна была сойти за дружелюбную улыбку. Жан едва сдержал хохот: возможность любоваться тем, как Йегер буквально давится собственной злостью, пытаясь изобразить благовоспитанного мальчика, была бесценной. Он знал, что уже вечером в спальне Эрен снова устроит концерт, но Жану было плевать. Пускай бесится. Главное, что он выиграл эту битву. Эрену, чтобы оторваться от земли, нужна была дурацкая деревянная палка с прутьями, а Жану хватило всего трёх слов, вскользь брошенных Микасой. Эскиз в его голове, на котором они с Микасой стояли на вершине башни под проливным дождём, окончательно обрёл композиционную завершённость. На заднем плане этого полотна появилось размытое, утопающее в густых тенях и перекошенное от бессильной злости лицо Йегера. На его фоне точёный профиль Микасы, каждая капля на её коже и дерзкий излом её линии губ казались Жану ещё более живыми и притягательными. Идеальный бэкграунд.