I’m in love with you, do you think it shows?

Даже после всего, через что Майк Уилер прошёл, ему никогда не было так больно, как в этот самый момент. Боль пронзила насквозь, до самого основания. Она вырывала внутренности, заполняя собой всё его тело, добираясь до самой сути. Она пульсировала в голове, ритмичная, настойчивая и ровная, как пиканье, доносящееся откуда-то неподалёку. Он попробовал открыть глаза, но веки будто налились свинцом. Он не мог пошевелиться. Он не мог видеть. Он ничего не слышал, кроме пиканья и шума собственной крови в ушах. Когда он пытался думать – вспомнить – каждая его мысль была мутной, с выцветшими краями, как старая фотография. Каждый раз, когда он почти достигал мысли, воспоминания, они ускользали сквозь пальцы, как дым. Чем сильнее он тянулся к ним, тем сильнее болела голова. Потребовалось собрать всю оставшуюся крупицу сил, что в нём осталась, чтобы распахнуть глаза – чувство, словно пробираешься сквозь патоку. Из-за света, такого белого и ослепляющего, глаза закрылись снова – это была битва, которую он не мог выиграть. Истощённый, он перестал пытаться. В следующий раз, когда Майк пришёл в себя, он почти сразу ощутил тяжесть в своей руке. Она была тёплой и устойчивой, такой непохожей на пульсацию в голове, или пронзительный белый свет, или тошноту, ворочающуюся в животе. Он попытался сжать руку, чтобы почувствовать больше – удалось ли ему это, он не был уверен, всё было искажено болью. Бодрствование было болезненным. Его рука была на перевязи, прижата к груди. Правая. Правая кисть. Рука, которой он писал. Он попытался ею пошевелить, но острая вспышка боли пронзила его и заставила поморщиться. Майк медленно моргнул раз, другой. Это давалось легче, чем раньше, но всё равно требовало усилий и еще несколько морганий, чтобы раздробленная комната снова собралась воедино вокруг него. Он ничего не узнавал. Не помогало и то, что один глаз у него был чем-то закрыт, хотя он не мог понять, чем. От стерильных бежевых стен до тонких, хрустящих простыней – это была больница, это он мог понять, но не та больница, в которой он когда-либо был. Боже, Майк ненавидел больницы. Он попытался сесть, чтобы лучше осмотреться, но обнаружил, что не может – будто что-то лежало у него на груди, придавливая его. Все конечности казались тяжёлыми и непослушными. Вместо этого он медленно повернул голову в сторону. Когда он сделал это, тяжесть в его руке шевельнулась. Дёрнулись пальцы – другая рука. Он мог только предположить, что это его мама или Нэнси, но, когда он увидел руку, она была больше, чем он ожидал. Спросонья он пытался понять, кто именно его держал. Это был парень – нет, мужчина. Широкие плечи, копна каштановых волос и хорошо сидящая рубашка. Мужчина ссутулился, голова наклонена вперёд, рука, не державшая руку Майка, безжизненно висела вдоль тела. Он спал на одном из неудобных пластиковых стульев, придвинутых близко к кровати, достаточно близко, чтобы даже во сне продолжать сжимать руку Майка в своей. Взгляд Майка скользнул обратно туда, где их руки были соединены. Хватка мужчины была несокрушимой, крепкой, и Майк подумал, что, даже если бы он нашёл в себе силы высвободить пальцы, то мужчина не позволил бы ему. Он всё равно попытался, пошевелив пальцами – отчасти чтобы просто доказать себе, что может. Со стула донёсся шорох. Майк медленно поднял взгляд. Когда его глаза встретились с лицом мужчины, Майк понял, что тот проснулся. Ореховые глаза, расширенные от страха, были устремлены на него, не моргая, словно Майк мог исчезнуть в любую секунду. – Майк, – выдохнул мужчина. – Майк. Потребовалась долгая-долгая минута, прежде чем до Майка начало доходить. Это был... Уилл. Это был Уилл, только выглядел он чертовски ужасно. Тени под глазами были тёмными, синячными, волосы были такими лохматыми, что казалось, будто кто-то специально их растрепал. Он выглядел таким же разбитым, каким чувствовал себя Майк, бледным и опустошённым. Он выглядел лет на десять старше. Взгляд Майка снова скользнул вниз, туда, где их руки всё ещё были соединены. Боже, он, должно быть, совсем в плохом состоянии, если Уилл держит его за руку. Они не делали этого годами. С самого детства; когда Уилл позволял ему тащить себя за руку к их очередному приключению, или когда Уилл переплетал их пальцы после того, как Майк сдирал коленку. У него было чувство, что в этот раз это была не просто содранная коленка. Ошеломлённый, Майк попытался высвободить их пальцы. У него не получилось. – Ты... – Уилл выглядел таким же ошеломлённым, как и Майк, словно не знал, что сказать, и остановился на: – Майк. Майк попытался заговорить. Он открыл рот, но из него ничего не вышло, только сломанный звук, который больно процарапал горло. Язык казался свинцовым во рту. Он попытался сглотнуть, и тошнота снова подкатила к горлу. Уилл мгновенно подался вперёд, приподнявшись со стула, приблизившись к Майку, прижимая его руку к своей груди, чтобы бережно держать её. Майк проследил за движением глазами, неуверенность обвилась вокруг него, как дым. – Эй-эй, не торопись, – сказал Уилл; голос дрожал, но был мягким. – Тебе не нужно сейчас говорить, хорошо? Ты в порядке. Ты очнулся. – Ты... – голос Майка сорвался, болезненно и резко. Он закашлялся, и всё тело заныло от этого, а Уилл был тут же, одна рука замерла над плечом Майка, в то время как другая всё ещё сжимала его собственную. – Я с тобой, – сказал Уилл, голос тихий и успокаивающий. – Просто дыши. В животе закипело разочарование. Он попытался снова. – Больно, – выдавил он наконец, и показалось, будто это слово вырвали из самой его глубины. Уилл кивнул, приходя в себя. Он что-то пробормотал о медсестре, и его рука упала с плеча Майка, когда он искал что-то вдоль края кровати Майка, предположительно, кнопку вызова. При этом хватка Уилла на его пальцах ослабла лишь на мгновение. Майк не колебался – он отдёрнул руку и сложил её на груди. – Сейчас придёт, – сказал Уилл, снова поднимая взгляд от кнопки. – Через минуту, она должна... – Инстинктивно, его рука просунулась между поручнями кровати, задевая руку Майка, будто собираясь снова взять её. Майк отшатнулся ровно настолько, чтобы повернуть ладонь внутрь, прижав её к себе. Что-то в выражении лица Уилла рухнуло. – Майк, – сказал он, и в его голосе была тихая, леденящая душу тревога. – Ты..? Майк ничего не мог с собой поделать, кроме как смотреть на Уилла, на его страдающие глаза. Ему казалось, что мир вокруг него движется медленно, разрозненно, как сломанная видеокассета. Внезапно Уилл встал. – Медсестра, – сказал он, его голос дрожал. – Я позову... – он откинул волосы с лица, и только тогда Майк заметил, что его трясёт. – Я позову медсестру. Он ушёл. Когда дверь вновь открылась, в комнату вошёл не Уилл, а женщина – врач, предположил он по её строгой униформе и уверенному виду. После приветствия она села рядом, а он смотрел на неё настороженно, не в силах делать ничего больше, кроме как наблюдать. Там была и медсестра, которая суетилась у одного из мониторов справа от него, пальцы заняты проводами и кнопками. Комната вдруг показалась давяще маленькой. – Как вы себя чувствуете, мистер Уилер? Он ненавидел, когда его называли мистером Уилером. Это всегда заставляло его чувствовать себя похожим на отца. – Майк, – прохрипел он. – Майк, – эхом отозвалась она, намеренно мягко, улыбаясь ему. – Меня зовут доктор Келлис. Как вы себя чувствуете, Майк? Майк почувствовал, как нахмурился, и это больно отозвалось в висках. – Голова болит. – Это ожидаемо, – сказала она, но легче ему не стало. – Вы здорово стукнулись головой. И пробыли без сознания какое-то время. Голос доктора звучал так, будто она говорила под водой, приглушённо и слабо. Майк медленно заморгал, пытаясь уловить смысл её слов и сосредоточиться. – У меня к вам вопрос, Майк, – продолжила она, мягко и осторожно, – И он может показаться немного глупым. Можно? Она говорила с ним как с ребёнком, и внезапно ему захотелось к маме. Больше всего на свете ему просто хотелось к маме. – Моя мама здесь? – медленно спросил он. – Снаружи вас ждёт кое-кто из родных, хорошо, Майк? Мне просто нужно сначала задать вам несколько вопросов. Майк нахмурился. Родных. Единственный, кого он видел, был Уилл. Сказал ли Уилл им, что он его брат? Позвонил ли Уилл его маме? – Можете сказать мне, что вы делали перед тем, как ударились головой, Майк? – аккуратно спросила она. Он заставил себя посмотреть на неё, даже когда голова закружилась. Это был простой вопрос, но всё вокруг казалось размытым по краям. Чем больше он думал об этом, тем сильнее болела голова. – Я... – он замолчал и облизал губы. – Семинар. Она кивнула, всё ещё ободряюще улыбаясь. – Спасибо. В колледже? Он кивнул. – Хорошо. А где вы учитесь в колледже, Майк? – В Бостоне. Она улыбнулась ему. Шея затекла, и он отвернулся, повернув голову, прижимаясь щекой к шершавому материалу подушки. Доктор помолчала некоторое время, а затем сказала: – А можете сказать мне, кто нынешний президент, Майк? Какой же глупый вопрос, чёрт возьми. Он попытался сказать что-то в этом роде, но голос надломился. Он прочистил горло, и медсестра, которая держалась где-то позади, мгновенно очутилась рядом, мягко поддержала его за плечо и помогла сделать глоток воды. Глупейший вопрос. Совершенно не относящийся к делу. Ему хотелось сказать ей это, но сил на это не было. Вместо этого он снова встретил её взгляд и понадеялся, что выражение его глаз передаст его недовольство. Доктор всё ещё смотрела задумчиво. – Не торопитесь. Спустя долгое мгновение он сказал: – Вопрос с подвохом, – он сглотнул. – У нас новый президент. Она ждала. – Буш. Медсестра, которая поправляла его подушки, замерла. Улыбка доктора Келлис не дрогнула, даже когда Майк продолжал хмуриться на неё. – Маму, – повторил Майк нетерпеливо. – Сейчас же, пожалуйста. Доктор Келлис встала, кивнув, и взяла свой планшет и ручку. – Ваши родные скоро войдут, Майк. Большое спасибо, что ответили на мои вопросы. Майк сердито глядел ей вслед. Непреднамеренно Майк снова провалился в сон. Ноющая боль в голове, всегда присутствующая, пульсировала даже сквозь сны, которые были фрагментарными и яркими, смесью цвета и шума. Когда он проснулся, то сделал это со всхлипом и сразу же почувствовал руку на своём плече. Он поднял взгляд, ожидая в какой-то степени снова увидеть Уилла, но вместо этого увидел... Острый подбородок. Короткие тёмные волосы. Знакомые глаза, едва тронутые морщинками в уголках – от смеха и времени. – Мама, – сказал он, прежде чем успел себя остановить. Женщина замерла. Долгое мгновение они оба молчали. Затем её лицо исказилось. – Майк, – сказала она. И – вот чёрт. Это была не мама. Майк никогда раньше не видел Нэнси плачущей и, вероятно, никогда не увидит – но она была очень близка к этому, её руки дрожали, когда она взяла его за щёку, в больших тёмных глазах застыл страх. – Я не... прости, Майк. Он моргнул, покачав головой, словно это могло помочь, но это лишь усилило боль. Он простонал: – Нэнс. Прости. – Всё в порядке, Майк. Всё... хорошо, – её ладонь задержалась на его щеке, тёплая и мягкая, а затем она отстранилась, заняв себя тем, чтобы дать ему воды, отвернувшись. Он видел, как напряглись её плечи, словно она пыталась взять себя в руки. – А мама...? Нэнси покачала головой. Когда она повернулась, её улыбка была хрупкой, едва заметной. Майк снова закрыл глаза. Она села рядом и взяла его за руку. Это казалось каким-то непривычным. Уилеры никогда не были самой тактильной семьёй. – Я так рада, что ты в порядке, – сказала Нэнси, и впервые Майк услышал слёзы в её голосе, в дрожании её выдоха. – Майк, я... я рада, что ты в порядке. Он крепче сжал её руку. Он потерял время. Четыре с половиной года – плюс-минус пару месяцев. Сейчас 1994 год. Теперь он жил в Нью-Йорке. Не в Бостоне. У него была работа. Появился новый президент – не Буш. Доктор Келлис улыбнулась ему так по-доброму, так терпеливо и профессионально. Нэнси держала его за руку, сжимая её каждые несколько секунд, тёплое и устойчивое присутствие. – У вас ретроградная амнезия, – объяснила Келлис. – Новое вы запоминаете, но часть старого... – она сделала паузу, – как бы скрыто. Амнезия. Ему казалось, что это звучит ненастояще, как-то фальшиво. Слишком драматично. Если бы голова не болела так сильно, он бы ей об этом сказал. Амнезия – это не то, что случается с такими, как он. Это из тех ужасных шоу, которые смотрит мама, свернувшись калачиком на диване с бокалом красного вина. «Династия», кажется. Парень на нефтяной вышке, тот богатый, сюжет с женитьбой. Это просто поворот сюжета, художественный приём – то, что его преподаватели, вероятно, назвали бы дешёвой драмой. Но не реальная жизнь. В истинно своей манере Нэнси быстро забросала Келлис вопросами: как долго это продлится? Какие есть варианты лечения? Покроет ли это страховка? – Это может быть временным, – мягко сказала доктор Келлис. – Его воспоминания могут вернуться через часы, дни или месяцы. Просто невозможно знать. Месяцы? Но он уже потерял годы. Четыре с половиной года. Исчезли. Его диплом. Его первая настоящая работа. Его друзья. Отношения. Взросление Холли. Телешоу, фильмы, книги, комиксы, президенты, дни рождения, смерти и Рождества. Живот скрутило. Майк отвернулся от Нэнси, от Келлис, и его вырвало той водой, которую ему дали. Анализы заняли остаток дня, и с этого момента Майк чувствовал себя скорее научным экспериментом, чем человеком. В его палате был бесконечный поток людей: врачи, медсёстры, специалисты, у которых были такие длинные должности, что голова болела от одних только названий. Они все задавали одни и те же вопросы, только по-разному. Листали истории болезни, светили в глаза, стучали по коленям, перешёптываясь о чём-то между собой – словно его тут и не было. Всё это напоминало ему ярмарку науки. Только теперь он был не ребёнком с плакатом, пипеткой и победным трофеем. Он был проектом. Они кружили вокруг, вежливо-любопытные: следили за реакциями, проверяли ответы. А что будет, если спросить это? А что будет, если надавить вот сюда? Как ощущения, мистер Уилер? Они записывали что-то в свои планшеты, когда он ошибался, и кивали, когда у него получалось. Они говорили поверх него, вокруг него, о нём. Это было изнурительно. – Когда я могу поехать домой? Если бы не тонкая щель в жалюзи – оранжевый свет уличных фонарей, просачивающийся сквозь темноту – Майк вообще не понял бы, что уже ночь. Время стало скользким, едва уловимым, расплывшимся под люминесцентными лампами. Доктор Келлис слегка улыбнулась. – Пока не можете, Майк, – сказала она. – Как мы уже говорили, мы хотим задержать вас здесь ещё ненадолго для наблюдения. Хорошо? В груди сжалось, и он почувствовал это вплоть до горла. – Мне здесь не нравится. – Я знаю, – она звучала сочувствующе, но недостаточно, чтобы отпустить его. – Но это важно. Нам нужно убедиться, что нет отёков или осложнений. – Я в порядке, – фыркнул он. Он готов был сорваться и едва себя контролировал, сжав левую руку в кулак под одеялом. – Я же сказал, в порядке. – Вы идёте на поправку быстрее, чем мы ожидали, – признала Келлис, по-видимому, ничуть не смутившись от того, что на неё направлен уилеровский взгляд. Планшета на этот раз не было – руки она сунула в карман халата. Она улыбнулась ему. – У вас всё идёт неплохо, Майк. Черепно-мозговые травмы – вещь сложная, и я бы не очень хорошо делала свою работу, если бы отпустила вас прямо сейчас домой, так ведь? Что-то язвительное вертелось на языке – тогда делай свою работу ещё лучше, может, или если я такой молодец, почему мне нельзя уйти? Келлис снова заговорила, прежде чем у него был шанс выплюнуть что-то подобное. – Моя цель – не держать вас здесь дольше, чем необходимо, ладно? Но нам нужно за вами наблюдать. Во-первых, у вас сломана рука, – она многозначительно взглянула на его руку, и Майк, не думая, прижал её ближе к себе. – Во-вторых, с травмами головы всё непросто. Симптомы могут быстро меняться, особенно в первые тридцать шесть часов. Майк отвернулся, челюсть сжалась. – Мы хотим убедиться, что нет отложенного отёка, – продолжила она. – Нет головокружения, нет спутанности сознания, нет изменений зрения или речи. Слишком поздно, подумал он. – И, – добавила она мягко, – мы хотим дать вашему мозгу наилучший шанс на восстановление. Он медленно выдохнул через нос. – Ладно. В нём вскипело раздражение, которое, казалось, сотрясало до костей. Это была травма? Или он просто такой – Майк из 1994 года, – такой же брюзга, как и его отец? Как он жил? Несчастливо? Нормально? Счастливо? Как часто он видел родных и куда ездил на Рождество? Где он покупал продукты? Где жил? Майк уставился на край одеяла, натянутого до груди. – Я не помню свою жизнь, – сказал он наконец тихо. – Как я могу... – Он подбирал слова. Афазия, так это называл один из специалистов. Всё тело было напряжённым, туго скрученным. – Просто... принять это? У меня такое чувство... Как будто я не знаю, кто я. И это должно быть нормальным? Выражение лица Келлис смягчилось, профессиональная маска дала трещину. – Не должно, – сказала она. – Не существует нормы, Майк. Всё, что вы чувствуете, – нормально. Всё это звучало как унылая, отрепетированная чушь, прямо из учебника. Такое, что говорил ему назначенный государством терапевт перед отъездом в колледж. Он ненавидел это. – Отдыхайте, – сказала доктор Келлис. – Это самое важное сейчас. Поговорим утром. Майк чувствовал, будто он больше никогда не отдохнёт. Следующий день прошёл как в тумане. Заглядывала Нэнси. Врачи осматривали его. Медсёстры суетились. У Майка болело всё. Сколько бы раз он ни говорил медсёстрам, что он совершенно точно в порядке, они всё равно не отпускали его. Более того, они не давали ему почти ничего делать, кроме как просто лежать; его рука на перевязи, провода по всему телу, что-то приклеено к указательному пальцу. То, что ему всё же разрешили сходить в туалет без сопровождения, было настоящей победой. Медсестра, конечно же, торчала снаружи, слушая его сквозь тонкую дешёвую дверь. Но дверь была закрыта. Он был один. И наконец-то, наконец, он мог спокойно пописать. Из-за перевязи его рука была зафиксирована, и Майку пришлось держать себя левой рукой, что было странно и неестественно. Чудо, что он вообще попал в унитаз. С трудом он помыл руку, досадно кряхтя, когда пытался закрыть кран. Он попробовал плеснуть водой в лицо, но не вышло – почти всё попало на синюю больничную пижаму, в которую он был всё ещё одет. Всё расплывалось, голова раскалывалась. Раздражённый, он упёрся левой рукой в раковину и закрыл глаза, сделав несколько долгих, глубоких вдохов. Когда он снова открыл глаза, его отражение смотрело на него в ответ. На подбородке была щетина. Настоящая щетина, а не тот пушок, который был у него в школе. Волосы были сальными и спутанными, длиннее, чем он помнил, до самого подбородка. У глаз, у уголков рта расходились сеточкой первые морщинки. Повязку с глаза уже сняли, и теперь на бледной щеке красовался тёмно-фиолетовый синяк. Он казался себе чужим. Незнакомцем. Его тело больше не было его собственным. Трясясь, он отшатнулся от зеркала. Комната качнулась. Он закрыл глаза, постучал в дверь, вызывая медсестру, и ждал, пока его отведут обратно в постель. Когда наступил следующий час посещений, к нему пришла не Нэнси, а Уилл. Майк видел Уилла впервые с тех пор, как очнулся, и он, почему-то, выглядел ещё хуже, чем в тот раз. Он выглядел измученным, с налитыми кровью глазами и искусанными в кровь губами. На нём была та же одежда, что и раньше, но она была мятой, а на левом рукаве его куртки расплылось какое-то пятно. Теперь, когда туман боли в основном рассеялся – во многом благодаря щедрой дозе обезболивающих – Майк мог видеть его яснее. Он был другим. Четыре с половиной года сделают это с человеком, наверное. Его плечи стали почему-то даже шире, чем когда они уехали из Хокинса, отчего казалось, что куртка ему мала. Одно ухо было проколото. Челюсть стала острой, лицо приобрело черты, которых раньше никогда не было, когда у него были щенячьи щёчки. Майк задавался вопросом, какая часть этих изменений произошла за последние четыре с половиной года, потерянное время, а какая – за год после отъезда из Хокинса. Ведь они не так уж много видели друг друга. Майк мог помнить это. Уилл задержался у двери, засунув руки в карманы. В нём чувствовалось какое-то нервное напряжение, что-то зажатое и тревожное, чего Майк не видел с самого детства. Он выглядел так, будто не должен был находиться здесь, у постели Майка. Что было странно, потому что Майк вдруг захотел лишь одного – чтобы он был здесь. – Привет, – сказал Майк. Уилл поднял голову и встретился с ним взглядом. – Привет. Между ними повисло долгое молчание. Может, они действительно смотрели друг на друга впервые за несколько лет. Может, Уиллу тоже было непривычно. Майк не мог не задаться вопросом, что время сделало с их дружбой. Не мог не бояться. – Хочешь...? – Он кивнул на пластиковый стул, стоящий близко к его кровати со вчерашнего визита Нэнси. Плечи Уилла слегка расслабились, и он кивнул, через несколько секунд пересекая комнату, чтобы усесться рядом с Майком. – Как ты себя чувствуешь? – спросил Уилл... ...в тот же самый момент, когда Майк выпалил: – Ты выглядишь по-другому. Уилл моргнул. Оба замолчали, и Уилл порозовел. – Ох, – сказал он, издав маленький, срывающийся смешок, который не совсем был похож на смех. – Извини, ты первый. – Ты выглядишь по-другому, – повторил Майк. – Старше. – Старше? – Уилл приподнял бровь, на губах замерла тень неуверенной улыбки. – Ты хочешь сказать, что я выгляжу старым, Майк? Поддразнивание. Знакомая территория, вроде. Майк подхватил. – Древним, – Майк закатил глаза, но улыбался. – Я тоже, правда? – Доисторическим, – поддразнил Уилл. Он перестал теребить свои часы. – Нэнси рассказала мне о... – Потере памяти? – закончил за него Майк. Уилл кивнул. – Ага, – вздохнул Майк, пошевелившись на подушках и поморщившись, когда плечо запротестовало. – Похоже, у нас, типа, девяностые. Эй, у вас уже есть ховерборды? – Пока нет. Зато есть дроиды. – Классно. Уилл улыбнулся ему. В его ореховых глазах было что-то, чего Майк не мог понять; щемящая нежность, печаль. Майку было трудно разобрать, когда в голове что-то постоянно жужжало. – Как ты? – снова спросил Уилл тихо. – Больно, – Это звучало слишком просто, учитывая обстоятельства, но тяжесть всего этого была почти невыносима для Майка. – Верю. Взгляд Уилла скользнул к его руке, той, что не была на перевязи. Майк задался вопросом, хотел ли он снова подержать её. – Я не... – Между бровями Майка пролегла складка. Иногда подобрать нужные слова казалось попыткой удержать воду в ладонях – разочарованной, наблюдающей, как она ускользает. Он вздохнул и попытался снова. – Я не помню нас, – медленно продолжил он. Часть его боялась даже спрашивать. А что, если не было никаких «нас»? Что, если в последний раз Майк видел Уилла в тот первый День Благодарения после колледжа, когда они все тусовались в подвале у Майка, говоря обо всём и ни о чём, весело смеясь? Уилл не приезжал домой на следующее Рождество. Или Пасху. Что, если Майк больше никогда его не видел? Что, если у Уилла появились новые друзья, или он вообще куда-то переехал, или решил, что больше не хочет дружить с Майком? Ведь такой близости, как в детстве, у них больше не было. Всё было возможно. Он уставился на Уилла, отчаянно пытаясь вспомнить что-нибудь. Вписать новую версию Уилла в свою жизнь. Это было как смотреть в тёмную комнату. Ничего. – Нас? – переспросил Уилл, выглядя неуверенно. – Да, – сказал Майк, пытаясь быть непринуждённым, но промахнувшись на милю. – Ты и я. Мы... Мы... – он прокашлялся, снова пошевелился. Плечо заныло. – Когда я видел тебя в последний раз? До, ну, вчерашнего дня. Губы Уилла на мгновение приоткрылись, как будто ему было больно. Он снова сжал их в кривоватой улыбке. – Мы виделись несколько дней назад, – медленно сказал Уилл, словно обдумывая каждое слово. – До происшествия. – Оу. Разум Майка лихорадочно заработал. – Ты живёшь в Бруклине, – подсказал Уилл. – В Бруклине, – повторил Майк, пробуя слово на вкус. Оно ничего не вызывало в нём. – А ты? – спросил он, снова поднимая взгляд на Уилла. – Ты тоже там живёшь? Уилл заколебался. – Да, – сказал он наконец. – Да. – Мы живём... Рядом друг с другом? Уилл взглянул на дверь, словно надеясь, что кто-то войдёт и спасёт его. Он потирал затылок, не глядя на Майка. – Медсёстры сказали Нэнси, что можно рассказать тебе кое-что. Ты хочешь..? Майк тут же кивнул. – Ладно. Ладно, – нервно улыбнулся ему Уилл. – На самом деле мы живём вместе. В Бруклине. – Оу. – Оу? Когда-то, когда они были маленькие, это было их мечтой. Жить вместе в квартирке в большом городе, далеко-далеко за пределами Хокинса. Каждую ночь до поздней ночи читать вместе комиксы, без маминых предупреждений «пять минут – и выключаю свет». Пицца на ужин каждый вечер. Стол, достаточно большой, чтобы вместить всех их друзей для партии в Dungeons & Dragons. Сейчас 1994 год. Майку было, сколько – двадцать три? Двадцать четыре? И он всё ещё вёл холостяцкий образ жизни, деля квартиру со своим лучшим другом. Это было не совсем то, что он себе представлял. Он всегда думал, что найдёт кого-то. Но, с другой стороны, кто знает, чего хотел Майк последние четыре года. – Да. Просто... – Майк пожал плечами и тут же пожалел об этом, поморщившись, когда боль прошла по верхней части спины. Уилл заметил это сразу. Он уже был на ногах, прежде чем Майк успел даже вдохнуть, и принялся осторожно поправлять подушки, укладывая его обратно так, чтобы перед глазами не поплыло. — Извини, — сказал Майк, чувствуя, что задыхается. Уилл лишь слабо улыбнулся и покачал головой, опускаясь обратно на стул. – Не извиняйся только, ладно? Не напрягайся. Майк молча кивнул. Легче сказать, чем сделать. – Что ещё ты хочешь узнать? Часть Майка хотела спросить больше об их квартире, об их жизни. Но вместо этого: – Как там Партия? Искренняя улыбка расплылась по лицу Уилла. – Хорошо, – сказал он сразу. – Все пытаются приехать сюда, увидеть тебя. В груди у Майка разлилось тепло. Должно быть, он не сделал ничего слишком ужасного за последние четыре года, если друзья всё ещё хотели его видеть. – Дастин в Калифорнии. Сам у него спросишь, когда он приедет, чем он там занимается, потому что некоторые из его научных штук совершенно выше моего понимания. Иногда даже выше твоего. Уилл подарил ему маленькую, заговорщическую улыбку, и Майку показалось, будто они снова говорят на одном языке. На своём особенном языке лучших друзей. – Он в месте под названием Лаборатория реактивного движения. Это НАСА, круто, правда? Майк кивнул, подавшись вперёд на здоровой руке, очарованный. – У него есть девушка. Мы с ней ещё не знакомы, но он обещал, что в следующий раз, когда мы все соберёмся в Хокинсе, он нас познакомит. Она ветеринар. – А Лукас? Почему-то глаза Уилла стали ещё ярче. – В прошлом году Лукас сделал предложение. Свадьба в следующем июне. – Мы поедем? Уилл закатил глаза, но улыбка была нежной, почти снисходительной. – Майк, ты шафер. Конечно, поедем. – Оу. Должно быть, Уилл что-то услышал в его голосе, потому что его улыбка смягчилась. – Ты так обрадовался, когда он тебя попросил, – нежно сказал он. – Хотя притворялся, что нет. Вечно жаловался на речь и примерки костюма. Но ты был так рад. Шафер. Боже, как много он пропустил. Майк попытался представить ту версию себя. Версию, которая была достаточно взрослой и заслуживающей доверия, чтобы получить такой титул, как шафер. Версию, которую Лукас всё ещё достаточно любил, чтобы вообще спросить. Интересно, что он сказал Лукасу. – А... – он помедлил, часть его даже не хотела спрашивать. – А Эл? – С ней всё хорошо, Майк, – мягко сказал Уилл. – Она два месяца в поездке по Европе. Волонтёрит с морскими черепахами. В последнем письме она рассказала, что помогает им вернуться в море. Она в Греции, кажется. – Оу. Хорошо. Слово прозвучало слабо, но это было всё, что у него было. Усталость начала давить на веки. Он чувствовал, как уплывает, даже когда изо всех сил пытался не уснуть. – Хочешь, я продолжу? – спросил Уилл вполголоса. Он выглядел так, будто хотел снова потянуться к нему и взять за руку. Майк кивнул, одобрительно хмыкнув, и сознание начало затуманиваться. Последнее, что он увидел перед тем, как одолел сон, был Уилл: его большие, яркие глаза, его улыбка и его рука, зависшая над кроватью Майка, так и не протянувшаяся вперёд.