I’m in love with you, do you think it shows?

Майк много спал. Врачи предупредили их заранее, что так будет, и что большая часть его восстановления будет происходить во сне. Но ничто не могло подготовить Уилла к тому, как часто он будет находить Майка спящим. На диване, с Боуи, аккуратно устроившимся у него на коленях, телевизор мерцал синим светом на его лице, а голова была запрокинута под неудобным углом, который обязательно будет болеть позже. В их кровати, свернувшимся калачиком; фотографии, которые дал ему Джонатан, разбросаны по одеялу, или комикс, выскользнувший из ослабевших пальцев. Однажды Уилл нашёл его за их маленьким, полуразвалившимся обеденным столом, его суп остыл, а лоб покоился на левой руке. Иногда, когда Уилл обнаруживал его, то просто стоял в дверях, вцепившись пальцами в деревянный косяк, и смотрел, как он дышит; как поднимается и опускается грудь Майка; на ровный ритм и на то, как его рука время от времени дёргалась. Уилл ничего не хотел больше, чем пересечь комнату и свернуться рядом с Майком. Прижаться к нему, положить голову ему на грудь, как раньше, слышать, как его сердце бьётся у его уха. Дышать в такт с Майком. Бывали моменты, когда Майк просыпался и смотрел на Уилла с чем-то похожим на узнавание в глазах. Но затем это ускользало, сменяясь чем-то более нейтральным, и это ощущалось как очередная потеря. Майк казался таким далёким. Вечером в восемь часов Нэнси звонила им по стационарному телефону. После ужина, до «Мёрфи Браун». Прошла неделя с тех пор, как Майк выписался из больницы, но Нэнси звонила каждый вечер без исключения. В утро выписки Майка Нэнси подозвала Уилла в коридоре у палаты Майка, поджав губы и выглядя серьёзной. Тогда она сказала, что оставить их и вернуться домой в Бостон будет самым трудным, что ей когда-либо приходилось делать. Её голос был ровным – как всегда, – но глаза блестели под больничным освещением. Уилл не знал, что делать, кроме как обнять её, даже если раньше они никогда этого не делали. Она продержалась на секунду дольше, чем он ожидал. Уилл понял. Хотя казалось, что их мир раскололся надвое, земля не перестала вращаться. Редактор Нэнси становился всё более нетерпеливым, ожидая её возвращения, а последняя работа Джонатана над фильмом остановила производство, что стоило всё больших денег с каждым днём. У них была жизнь за пределами четырёх стен больничной палаты Майка, у всех у них, даже у самого Майка. Она не могла остаться навсегда. И, честно говоря, даже если бы она могла остаться, она мало что могла бы сделать. Не тогда, когда Майк мало что делал, кроме как ел, спал, перечитывал одни и те же потрёпанные комиксы и жаловался на зуд под гипсом. Так что звонок стал её компромиссом. Ровно в восемь каждый вечер. Хотя он не говорил этого вслух, Уилл знал, что Майку было трудно к этому привыкнуть. Однажды, до инцидента на льду, Майк рассказал Уиллу, что когда он учился в колледже, то почти не видел Нэнси, хотя они оба жили в Бостоне. Они вращались вокруг друг друга, физически близко, но в остальном далеко. Семья всегда была для Майка довольно сложной темой, и Уилл никогда на него не давил. – Как там с твоими упражнениями? – спросила Нэнси в трубку. Её голос был приглушён ухом Майка, и Уилл не всегда мог её слышать, но её вопросы были всегда одинаковыми, так что это не имело значения. Майк фыркнул. – Нормально. Уже полегче. – А таблетки? Тут Майк заговорщически взглянул на Уилла, закатив глаза. – Тоже нормально, Нэнс. Уилл держит всё под контролем. Иногда Нэнси просила поговорить с Уиллом по телефону. Он всегда этого немного опасался – не потому, что не любил Нэнси, а потому что в её журналистской манере, точной и намеренной, было что-то, что всегда пронзало его насквозь, до самой сути. Вопросы вроде: «Но как ты спишь, Уилл?» И: «Ты в порядке?» И: «Тебе уже ответил начальник Майка насчёт его больничных?» – Будь добр к Уиллу, – сказала она как-то Майку нежным голосом, – ему тоже тяжело, – и Уилл почувствовал стыд, страх и печаль в равной степени. Ему гораздо больше нравилось, когда Нэнси говорила только с Майком, мягко и тихо по телефону, задавая свои рутинные вопросы и суетясь вокруг него. Когда Майк закатывал глаза и фыркал на протяжении всего разговора, но всё равно улыбался, когда наступало время повесить трубку, с лёгкостью в глазах. – Передавай привет Уиллу, хорошо? – всегда говорила Нэнси в конце каждого разговора. Майк поворачивался всем телом к нему и говорил «привет» дурацким голосом, с дурацкой улыбкой, и каждый раз Уилл влюблялся в него ещё сильнее. Мир не переставал вращаться. Его студия – комната-коробка (Майк когда-то настоял, чтобы он использовал её для своего искусства) – стала местом, где он проводил большую часть времени, когда не был с Майком на диване. Днём он работал над заказами для своей основной работы. Дедлайны оставались дедлайнами, и неважно, насколько хорошо он знал творческую команду на работе или как сильно он пытался объяснить, что его «сосед по комнате» болен, – его боссу нужны были результаты, а счета нужно было оплачивать. Каким-то образом, сразу после колледжа – всё ещё отчаянно желая продолжать касаться кистью холста, – Уилл случайно попал в мир иллюстраций для детских книг. Это не было его планом изначально. Он всегда представлял, что в итоге будет делать что-то крутое, например, иллюстрировать комиксы Marvel или придумывать смешные и острые политические карикатуры для крупных газет. Но он любил это. Он любил эту деликатную, тихую работу, мягкие, пастельные тона. Он любил миры, которые его картины помогали оживлять: нежные и безопасные, с большим количеством света, цвета и мягкости. Но ночью, пока Майк спал, а руки Уилла жаждали что-то держать, он рисовал для себя. До всего этого его палитра неизменно тяготела к солнечному свету; широкие заливки жёлтого, медово-золотые небеса, тёплые зелёные оттенки, блики света, застрявшие в кронах деревьев. Теперь его палитры стали более тусклыми, а леса, которые он рисовал, были гуще, плотнее. Тени выползали там, где раньше теней не было. На самом деле он хотел рисовать Майка. Майка, спящего за столом, или Майка, разговаривающего по телефону с сестрой. Майка с Боуи на коленях, с полуприкрытыми глазами. Майка, читающего, щурящегося через свои новые очки. Он не позволял себе этого до сих пор. Он не рисовал Майка ни разу после аварии. Он не мог себе представить, что когда-нибудь позволит себе это вновь. И когда его глаза тяжелели, а кисть выпадала из пальцев, он доставал из-под мольберта подушку и одеяло. Слева от него, у окна, стояла паршивая выдвижная кровать, которую Джонатан и Нэнси подарили им на новоселье как «подарок», чтобы гости могли переночевать денёк-другой. Она скрипела каждый раз, когда Уилл шевелился. Его кровать, на какое-то время. Когда Уилл засыпал, ему снился Майк. На следующий день Уилл впервые вышел из квартиры. Необходимость заставила его выйти за дверь. Даже когда он закрывал её за собой, щёлкнув замком, он ничего так не хотел, как развернуться и вернуться обратно. Хотя он всегда был довольно осторожным человеком, его разум никогда не был таким громким. Когда он закрывал глаза, всё, что он видел, это Майка на полу, в боли, испуганного. Одинокого. Он представлял, как Майк падает с кровати, или опрокидывается вперёд с дивана, или поскальзывается на плитке в ванной. Он крепко зажмурился, пытаясь отдышаться и отогнать злые мысли. По нью-йоркски тротуар вокруг него расступился; прохожие и бизнесмены обходили его с безразличием. Им нужны были продукты. Шкафы пустовали, даже пыльные банки в углу. И, если честно, ему надо было проветриться, ощутить холодные пощипывания на щеках. Хотя бы на час. У яичных лотков ругалась пара. Они были примерно одного с ним и Майком возраста. Может, немного старше. Он хотел блинов на завтрак, а она нет. Это было мелочно, громко и до боли буднично, что Уилл почувствовал, как у него сдавило горло. Он отвернулся. Они не знали, что его партнер, его Майк, спал сейчас в их квартире, с медленно заживающей сломанной рукой, с синяками на теле и без воспоминаний о них. Уиллу почти хотелось рассказать им всё это. Но это было бы совершенным безумием. Вместо этого он неловко улыбнулся им, потянулся за яйцами, и извинился, прервав страстную речь мужчины о чернике. Когда Уилл вернулся, Майк уже проснулся и сидел на диване. На его щеке был отпечаток от подушки, кожа раскраснелась, глаза были мутными. – Где ты был? – спросил Майк медленным, тяжёлым голосом. Уилл перехватил пакет с продуктами из-под мышки и поднял его, показывая Майку. – Не думал, что ты снова захочешь есть консервированные макароны. – Не так уж и плохо, – Майк поёрзал, укладывая загипсованную руку на подлокотник. – Как там мир? – Всё ещё крутится, – Уилл положил продукты на стол и подошёл к Майку. – Как у тебя дела? Майк издал недовольный звук, низкий и нечленораздельный. Нельзя было знать, каким Майк проснётся. Иногда он просыпался медленным и всё ещё сонным, ластился к Уиллу так, как не делал с детства, надувая губы и расстраиваясь, когда Уилл пытался уйти с дивана работать. В другой раз он злился, становился колючим и напряжённым, в боли и требовал больше лекарств, чем Уилл мог дать ему без риска. Каждый раз лотерея. Какой Майк ему достанется сегодня. Сейчас Майк казался напряжённым. Он проводил рукой по волосам, хмурился, выглядел дезориентированным, следуя взглядом за Уиллом. – Майк? – Уилл попытался намеренно смягчить голос, как он знал, Майк сделал бы для него, если бы роли поменялись. – В чём дело? – Ни в чём, – сказал Майк, протирая глаза. – Я в порядке. Это было то, что Майк всегда говорил, когда не был в порядке. Уилл пошёл на кухню и медленно разобрал продукты, давая Майку время обдумать всё. Слегка замедленная скорость обработки информации у Майка была непривычной для них обоих – раньше его разум всегда двигался со скоростью сто миль в час. Когда он вернулся, Майк выглядел более бодрым, но не менее угрюмым. – Ты голоден? – спросил Уилл. – Тебе нужна вода? Тебе...? – От меня пиздец как воняет, – сорвалось с языка Майка, и вся его внезапная фрустрация накатила, как волна. Каждый дюйм его тела был напряжён. Уилл выдержал паузу, позволяя собственной волне раздражения нарасти и стихнуть в тишине. Он пытался вспомнить, каким терпеливым и нежным Майк всегда был с ним. Особенно с ним, так, как ни с кем другим. Даже в самые трудные свои времена Майк делал для него поблажки и заботился о нём. Уилл старался помнить об этом, старался держаться за это, старался помнить, насколько всё происходящее должно быть тревожным для Майка. Он мог сделать то же самое. Намеренно мягко он сказал: – Хочешь помыться? – Хочу принять душ. Он не должен был мыться в душе один. Они оба это знали – это было одним из пунктов, который доктор Келлис вдолбила в голову Нэнси, а та, в свою очередь, вдолбила в голову Уиллу. Дезориентация, риск припадка, неустойчивость. Это был риск. Паника поднялась в животе Уилла. – Майк... – Я знаю, – рявкнул Майк. – Я знаю, но это несправедливо. От меня чертовски воняет, мои волосы все такие... – он беспомощно повёл рукой. – Мерзкие. С ужасом Уилл смотрел, как тёмные глаза Майка застекленели от слёз разочарования. – Я не чувствую себя человеком, – продолжил Майк. – Ты не можешь понять, каково это, Уилл. Не можешь. Уилл мог понять, каково это, в том-то и дело. Он очень мало помнил о днях, последовавших за его возвращением из Изнанки, но одно, что он мог точно вспомнить, – это отвратительное чувство грязи, густо облепившей его кожу, забившейся под ногти. Дискомфорт и зуд, и глубинное чувство неправильности. Но Майку сейчас не нужна была его солидарность. Ему нужно было его терпение. Уилл сделал ещё один вдох. – Ты прав, – согласился он. – Мы могли бы... Я не знаю... Вызвать медсестру? Может, она пришла бы? Глаза Майка закрылись, и слеза скатилась по щеке. Он выглядел несчастным. – Или... Это было похоже на линию, которую, переступив, уже не переступишь обратно. Слова застряли у него в горле, липкие и неудобные, и Уилл сжал руку в кулак, игнорируя каждый голос в своей голове, который говорил ему отвернуться. Открыв глаза, Майк поднял взгляд и взглянул на Уилла. Его глаза были налиты кровью, тяжёлые ото сна и влажные от слёз. – Или? – Или... – Уилл переступил с ноги на ногу. – Я не знаю. Я мог бы... помочь? – последние четыре слова прозвучали тише. Тёмный румянец расцвёл на щеках Майка, под высохшими дорожками слёз. – Что? – Просто. Ну знаешь. Постоять с тобой, убедиться, что ты не упадёшь. Брови Майка нахмурились, как всегда, когда он пытался понять что-то сложное. Математическое уравнение. Диагноз «ретроградная амнезия». Предложение принять душ с другом. – В душе? – сказал он наконец, медленно. – Конечно, – сказал Уилл, стараясь звучать беззаботно, даже когда его пульс стучал в ушах. – Это слишком, – сказал Майк, качая головой. – Ты мой лучший друг, а не... Не медбрат... – Майк, – сказал Уилл, перебивая его, ради Майка и ради себя самого же. Помни дышать. – Это не слишком. Я хочу помочь. – Он улыбнулся ему. Чувствуя себя очевидным и слегка отчаявшимся, он продолжил: – Кроме того. Ты всегда такой зануда, когда чувствуешь себя грязнулей, да? Ещё с детства. Так что, я это и ради себя сделаю. Это должна была быть шутка, но Майк не засмеялся. Он просто смотрел на него, губы приоткрыты, щёки тёмно-красные. Уилл понятия не имел, о чём он думает. – Ладно, – сказал Майк наконец. – Если это не слишком. – Не слишком, – заверил Уилл, спокойнее, чем чувствовал себя. Его собственные сложные чувства должны были подождать. Он протянул руку. – Пошли. Майк секунду смотрел на руку Уилла, прежде чем взять её. Уилл инстинктивно сжал пальцы, поддерживая, и помог ему встать. Майк почти сразу качнулся, и Уилл, не думая, шагнул ближе, его свободная рука зависла у талии Майка, почти не касаясь. – Держу, – сказал Уилл, сжимая его руку. – Ты в порядке? Майк не ответил. Путь в ванную был медленным и размеренным. Врач предупредила их, что выздоровление Майка может быть по принципу «шаг вперёд, два шага назад», но это не мешало сердцу Уилла сжиматься от страха, видя Майка таким уязвимым. Всё в ванной выглядело до одурения нормальным. От дурацких уточек из «Звёздного пути», которых он нарисовал для Майка на его двадцать второй день рождения, до выцветающей голубой с белыми полосками шторки для душа, которую его мама купила им в качестве общего рождественского подарка. Майк отпустил руку Уилла, чтобы опереться на раковину. – Это глупо, – пробормотал Майк, не глядя на него. – Нет, – немедленно сказал Уилл. Майк не стал спорить. Вместо этого он здоровой рукой потянулся к подолу своей футболки и попытался поднять её. Гипс делал всё неуклюжим, и Уилл видел, как в Майке снова нарастает раздражение: напряжённая челюсть, резкие, отрывистые движения. – Эй, – мягко сказал Уилл. – Давай я. Наступило мгновение колебания. Затем Майк один раз кивнул. Уилл осторожно шагнул вперёд, чувствуя себя так, будто приближался к дикому зверю. Он никогда не видел Майка таким: нервным и неуверенным, некомфортно чувствующим себя в собственной шкуре. Он поднял подол футболки Майка и осторожно стащил ткань через голову, стараясь не задеть гипс и желтеющие синяки на боку. Его пальцы коснулись тёплой кожи. Пульс участился. Он так много раз видел Майка без футболки. Раньше: на озере, после спортзала, переодеваясь в пижаму. Потом: между тёплыми, затянувшимися поцелуями, поздними ночами и в первый раз, когда их руки изучали кожу друг друга. Уилл знал это тело. Он знал веснушки, которые солнце целовало на коже Майка каждое лето, и маленький серебристый шрам на ключице, и покатость его плеч. У этого Майка было то же тело, то же тепло, которое он знал, но парень, смотрящий вниз на уточек из «Звёздного пути», избегающий его взгляда, был не тем Майком, который целовал его в лоб каждое утро. Он видел это по напряжению в его плечах, по тому, как его рука вцепилась в раковину, по лёгкому румянцу вины, расползавшемуся по щекам. Уилл сглотнул. – Хорошо? – спросил он. Майк кивнул, взгляд устремлён куда-то за его плечо. Остальное прошло тише. Уилл усадил Майка на закрытую крышку унитаза и помог ему снять носки и спортивные штаны. Он старался, чтобы его движения были эффективными, по-медицински размеренными, пытаясь сохранить для Майка столько достоинства, сколько мог. Когда они закончили, из душа уже пошёл пар. Сначала он проверил температуру запястьем, убедившись, что вода не слишком горячая, прежде чем повернуться к Майку. – Как ты? – В порядке, – сказал Майк слишком быстро, слишком напряжённо. Он скрестил свою здоровую руку на груди и не смотрел на Уилла, вместо этого решительно уставившись на уточек из «Звёздного пути». Уилл был всё ещё одет. Он снял штаны, но оставил нижнее бельё и футболку, чтобы Майку было комфортнее. Майк всё ещё не смотрел на него. – Майк? – позвал Уилл. – Хочешь залезть? – Да. Просто... – Майк закрыл глаза. Пар от душа покрыл румянцем его грудь, поднялся по шее к щекам. Зеркало запотело; пар осел на потолке. – Что не так? Наступила долгая пауза. Такая долгая, что Уилл подумал, что Майк не ответит, но затем: – Только не делай это странным, ладно? Слова прилетели пощёчиной, и у Уилла перехватило дыхание – словно его ударили под дых. Что. Мгновение Уилл не мог говорить. – Что это должно значить? – выдавил он наконец, и его голос сорвался. Внезапно он перестал быть Уиллом Байерсом, двадцати с лишним лет, живущим в Нью-Йорке со своим парнем, публикующимся в арт-среде, с хорошими друзьями и гардеробом, который наконец отражал его внутреннее состояние. Он был Зомби-мальчиком, и ему было четырнадцать, и Майк кричал на него под дождём, и в нём было что-то фундаментально неправильное. Только на этот раз было хуже, потому что он знал, каково это – быть принятым Майком. Быть любимым Майком. Чувствовать руки Майка в своих волосах и губы Майка на своей шее. Быть желанным и выбранным. Страх поднялся в нём, холодный и ползучий. Может быть, та их версия существовала только в хрупком, промежуточном месте. Может быть, Майк, лишённый своих воспоминаний, теперь видел его ясно. Видел что-то неправильное. Ему казалось, что он не может дышать. Должно быть, что-то было в его выражении – боль, или страх, или опустошение, – потому что лицо Майка исказилось, прежде чем он опустил глаза. – Просто... – Майк снова не смотрел на него, но на этот раз он выглядел виноватым, всё его тело дрожало. – Извини, я... – Всё в порядке, – жёстко сказал Уилл, стараясь не плакать. Его руки дрожали, и он сжал их в кулаки по бокам. – Ты просто... ты же не можешь один это делать. Я сказал врачам, что помогу, да? Что я буду присматривать за тобой. Просто... – Он замолк. Майк кивнул, голова всё ещё опущена. «Не делай это странным». «Папа всегда говорил, что это место делает людей... странными». «Не моя вина, что тебе не нравятся девушки». Уилл чувствовал, что двигается на автопилоте, помогая Майку залезть в душ. Он ничего не хотел больше, чем спрятаться в своей студии, но Майку нужна была помощь, а Уилл обещал. Он ещё не нарушал ни одного своего обещания Майку. Первые струи воды ударили в плечи Майка, и он выдохнул, дрожащий, непроизвольный звук. Уилл залез следом, его носки уже были насквозь мокрыми от плитки, футболка прилипла к телу, липкая и неудобная. Он оставался рядом, но не теснил, одной рукой легко держа Майка за локоть, другая зависла у талии. Он передал Майку сначала гель для душа, затем шампунь. Никто из них не говорил. Уилл не мог дышать. Вода текла по волосам Майка, приглаживая их на лбу. Вниз по шее, по синякам, скапливаясь в ложбинках ключиц. Звук капель эхом разносился в тихой ванной. – Можешь...? – Майк протянул шампунь. Он неуверенно взглянул на Уилла. Вода склеила его ресницы. Он выглядел прекрасно. Уиллу хотелось расплакаться. Боясь, что голос подведёт, Уилл просто кивнул и взял шампунь, щедро выдавив его на ладонь. Пришлось встать на цыпочки; но Майк быстро сообразил и чуть согнул колени, помогая ему. – Скажи мне, если станет... – Странно. – ...слишком много, ладно, Майк? Он кивнул. Осторожно, неловко Уилл помог ему нанести шампунь на волосы. Он был аккуратен в местах, которые заживали, старался не тянуть. Шампунь был одним из тех дорогих, созданных для кудрявых волос, и пах алоэ вера. Это было предсказуемо, на самом деле. Даже когда Майк Уилер заставлял его чувствовать себя так, будто его сбросили с большой высоты, даже когда его слова разрывали что-то в груди Уилла, он всё равно хотел быть нежным с ним. Это было проклятие любить его, и он был поражён им всю свою жизнь. После Уилл помог ему выйти из душа и нашёл самое большое полотенце, которое смог, чтобы накинуть на плечи Майку. С волосами, свисающими на глаза, с раскрасневшейся от жара кожей и с тем виноватым, неуверенным выражением, всё ещё блуждающим на лице, Майк выглядел моложе, чем за последние годы. По пути в спальню они погрузились в молчание, рука Уилла всё ещё держала Майка за локоть, направляя его. – Прости, – сказал Майк, как только они добрались до спальни. – Я не хотел... Прости. Это просто моя голова, Уилл. Она... Она болит. Извини. В голове такая каша. С самого детства Майк быстро извинялся перед ним. Он был странно избирательным в этом, слишком упрям и горд, чтобы попросить прощения перед кем-либо ещё. Обычно это заставляло Уилла чувствовать себя особенным. В тот момент он чувствовал лишь пустоту. – Всё в порядке, – сказал он, помогая Майку сесть на край кровати. Слова на вкус были как ложь на языке. – Я не могу представить, как тебе больно. Я принесу лекарства, хорошо? Майк кивнул. Он всё ещё следил за лицом Уилла и каждым изменением его выражения, с виноватым, паническим взглядом в глазах. Уилл чувствовал себя необычно прозрачным, его сердце билось слишком сильно. Он опустил голову, возясь с полотенцем Майка, поправляя его там, где оно сползло с гипса. – Уилл, – снова попытался Майк, на этот раз мягче. Почти тихо. Уилл заставил себя поднять взгляд и встретиться с глазами Майка. – Майк, всё в порядке. Не переживай, ладно? Ерунда. – Тогда почему ты... – Майк закрыл глаза, лоб сморщился. Ему было больно. – Ты такой грустный, Уилл. Очень грустный. – Майк... Второй раз за день тёмные глаза Майка заблестели от слёз. – Я не хотел, Уилл. Это просто моя голова, в ней так шумно. Это просто вырвалось, Уилл, клянусь, – тяжёлая слеза упала на щеку Майка, задержавшись в уголке его губ. Из носа потекло, и он неловко вытер его полотенцем. – Я не думаю, что ты странный, Уилл. Не думаю. Уилл ненавидел это. Он ненавидел, что независимость Майка была отнята у него. Он ненавидел, что Майку было больно и он был растерян. Он ненавидел, что Майк боялся. Он ненавидел нью-йоркский лёд и тротуар, и то, что он позволил Майку уйти из их квартиры тем утром, что не утащил его обратно в постель и не уберёг. Эгоистично, он ненавидел, что это случилось именно с ним. Он ненавидел, что Майк был им отвращён и, возможно, отвращён самим собой тоже. Он ненавидел, что его Майк ушёл. Он ненавидел, что не мог даже злиться на Майка за то, что тот заставил его чувствовать себя чужим, потому что любил его слишком сильно, всегда любил. Сердце Уилла болело за Майка. Сердце Уилла болело за себя. Разве они и так не настрадались? Его рука дрожала, когда он положил её на плечо Майка. Он встретил его взгляд, даже когда его грудь треснула при виде его заплаканных глаз. – Послушай меня, Майк, – сказал он медленно, обдуманно. – Я знаю, в твоей голове сейчас шумно. Я знаю, тебе больно, – он выдавил улыбку, но она была хрупкой. – Всё в порядке, хорошо? Я не злюсь, я не расстроен. Тебе нужно отдохнуть. Майк не выглядел убеждённым, но кивнул. – Мне нужно принести твои лекарства, – продолжил Уилл. – Ты сам оденешься? Пауза, затем: – Да, – тихо сказал Майк. – Да. Оденусь. Уилл задержался на секунду дольше, чем следовало, провёл большим пальцем по полотенцу на плече Майка, прежде чем отступить назад. – Ладно. Я буду прямо за дверью. Он вышел из спальни на подкашивающихся ногах. Дверь за ним щёлкнула, закрываясь. В ту же секунду воздух покинул его лёгкие. Уилл повернулся и прижался лбом к деревянной двери, вдавливая его так, будто она могла удержать его на весу. Ладонь он прижал к двери возле ручки. Это не вина Майка. Он тяжело сглотнул. Это не его вина. В горле жгло. Глаза щипало, зрение затуманивалось, слёзы скапливались быстрее, чем он мог их смаргивать. Он не будет переносить это на себя. Майку было больно. Майк был не в себе. Майк боялся. Это не его вина. Но слёзы всё равно полились горячими ручьями по щекам. Он прижался ртом к рукаву, чтобы заглушить звук, готовый вырваться наружу, плечи тряслись. Так он и замер – лбом прижавшись к двери, закрыв рот рукой. Ему хотелось плакать, пока он больше не сможет, пока в нём не останется ни слезинки. Он вытер лицо ладонью, стирая улики. Выпрямился и глубоко вздохнул. Майку нужны были лекарства. – Когда можно приехать к вам, Байерс? Голос Макс был ровным в трубке. Был поздний вечер, и зимняя темнота опустилась на квартиру. В конце коридора дверь спальни была закрыта. Майк не двигался уже несколько часов. Душ вымотал его окончательно. – Скоро, – тихо ответил Уилл, понижая голос. – Просто... Ты знаешь. Ему нужно пространство. Он не... – Майк. – он не здоров. Макс долго молчала. Уилл накручивал телефонный провод на палец, и тот скользил между большим и указательным. – Я знаю, что он не здоров, – сказала Макс. – Поэтому и спрашиваю. Уилл прикрыл глаза. Он мог так ясно её представить: сидит на подоконнике в их с Лукасом двухэтажном доме, поджав ногу, сжав челюсть, пытаясь выглядеть беспечно, когда на самом деле волнуется до ужаса. – Лукас хочет его навестить, – сказала Макс в конце концов после многозначительной паузы. – А я хочу навестить тебя. Я за тебя волнуюсь. Боже, он скучал по ней. – Я знаю, – пальцы Уилла сжались вокруг телефонного провода, наматывая его раз, два, пока он не впился в кожу. – Может, в следующем месяце? – он выдавил короткий смешок, чтобы разрядить обстановку. – Да и спать вам негде. Вы бы были на диване. Я на выдвижной. – Уилл... – сказала она укоризненно. – Знаю, – горло Уилла горело. – На выдвижной? Из-за которой Лукас ныл как младенец после одной-единственной ночи?! Ты не можешь... – Знаю, – перебил её Уилл, и он слышал слёзы в своём голосе до того, как почувствовал их на щеках. Он был пиздец как измотан. – Что ещё мне прикажешь делать? – Скажи ему, что он занял твою, блин, кровать? – парировала Макс, будто это было проще простого. Они оба знали, что это не так. – Это не моя кровать, – он попытался рассмеяться, но вышло рыдание. Он приглушил его тыльной стороной ладони. – Это наша кровать. Макс долго не говорила ни слова. – Байерс, – сказала она наконец, намного мягче, от чего стало только больнее. – Уилл. Что-то случилось? – Нет, – он зажал рот ладонью, закрыл глаза, опустил голову, в надежде спрятать слёзы, как будто дрожь в плечах и жалкие звуки, которые он издавал, не выдали бы его с головой. – Уилл... – Мне надо было помочь ему принять душ, – Уилл зажмурился. Щёки горели от слёз, нос  заложило. Пауза. – Ладно, – сказала Макс медленно, переваривая. – И..? – Он сказал... – он вытер слёзы, испачканные щеки. – «Только не делай это странным». Её ответ был мгновенным: – Хочешь, я его убью? Это была пустая угроза. Майк и Макс притворялись, что презирают друг друга, с 1985 года, но на самом деле они были двумя сторонами одной монеты. На самом деле они обожали друг друга. Майк всё ещё хранил в письменном столе письмо, которое она ему написала. Она была первым человеком, которому они рассказали об их отношениях. Она была важна для них. – Ладно, – Макс попыталась прояснить хронологию. – Если он думает, что ему девятнадцать... Вы двое тогда... Ну, целовались? Тогда? Уилл покачал головой. Макс не могла его видеть, но он не был уверен, что сможет произнести это вслух. Читая его, Макс продолжила: – И он когда-нибудь... Ну, думал об этом? О вас двоих, романтически? Майк рассказал ему однажды, в день, когда они заехали в квартиру, немного навеселе от дешёвого белого вина из круглосуточного магазина, о дне, когда понял, что полюбил Уилла. «В день нашей встречи», – сказал он, ухмыляясь, прежде чем посерьёзнеть и добавить: «Но по-настоящему? Так, как парня? В первый раз, когда я увидел тебя через год, когда понял, что не хочу прожить без тебя ни одного дня больше». Уилл теребил телефонный шнур. – Не думаю. – Ладно. Ладно, – Макс промычала, как всегда, когда думала. Уилл хотел, чтобы она была с ним в Нью-Йорке. Он хотел, чтобы не говорил ей не приезжать. – То, что он сказал, дерьмово, – сказала она. – А Майк Уилер в лучшие времена – грёбаный идиот. Уилл мокро рассмеялся через силу. – Но у него также была травма мозга. И то, что он говорит, это не о тебе, Байерс. Так что не бери в голову, ладно? Потому что я тебя знаю. Он почти слышал закатывание глаз в её голосе. – Готова поспорить, ты сидишь там и думаешь: «О, он считает меня странным, потому что я предложил подержать его голое, покалеченное тело, ведь я такой ангел», – она ужасно передразнивала его голос. Он бы обиделся, если бы это не было первым, что вызвало у него улыбку за весь день. – «Теперь он думает, что я извращенец. А может, я и есть извращенец. Может, я просто странный чудак. Я включаю это в свою картину мира, извиняйте». – Эй, – слабо запротестовал Уилл и рассмеялся, потому что она была права. – Я не права? – спросила Макс. Она была права. – И бьюсь об заклад, ты думаешь, что он никогда больше тебя не полюбит, да? Инстинктивно взгляд Уилла метнулся к тёмному коридору, словно Майк мог подслушать, что сказала Макс. В квартире было темно и тихо. И всё же, понизив голос, он прошептал: – Ну да... Макс перебила его насмешливым фырканьем. – Завались, Байерс. Мы оба знаем, что он с ума по тебе сходит. До странности. Как собака. Уилл издал недоверчивый смешок. – Это должно меня утешить? – Это не должно тебя утешить. Это просто правда, – она вздохнула. – Слушай, его мозг, – который, кстати, изначально был, вероятно, крошечным, – потрясли как снежный шар. Это, скорее всего, не навсегда, да? Так что. Да, грусти, и злись на него, когда он ведёт себя как засранец, потому что он это, блять, заслуживает. Но не принимай это близко к сердцу, хорошо? Он любит тебя. Даже если не помнит. Макс всегда была самой эмоционально зрелой из их шестёрки. (Но, наверное, думает Уилл, конкуренции особой и не было). На том конце провода Макс смягчилась. – Эй. Байерс. Он промычал в ответ. – Звучишь как дерьмо. – Спасибо. – Ты понял, о чём я. Понял. Если он звучал хотя бы наполовину так же измученно, как чувствовал себя – полностью опустошённым, – то неудивительно, что Макс заговорила так, будто уже была на полпути к покупке билета на автобус до Нью-Йорка. Он никогда раньше не чувствовал себя изолированным в Нью-Йорке, особенно не с тех пор, как Майк переехал туда, чтобы быть с ним, но за последние две недели в его кости заползло одиночество, которого он даже не замечал, пока не услышал голос Макс сквозь статические помехи, за сотни миль. – Люблю тебя, – сказал он, и его сердце разрывалось от того, как сильно он хотел её увидеть. – Люблю тебя, Уилл. Позже, после вечернего звонка Нэнси; после того, как настрогал что-то мягкое и пресное на ужин; после того, как дал Майку лекарства и подождал, пока тот проглотит каждую таблетку, Уилл удалился в свою студию со стаканом тёплого молока, полный решимости немедленно лечь спать. Он даже не осознавал, но он наказывал себя. За что – он не был уверен. Но он был уверен, что его тело не выдержит большего: рисование до ночи, неправильное питание, позволение мыслям в голове разрастаться и гнить во что-то злое и уродливое. На полпути вниз по коридору он замер у спальни. Дверь всё ещё была закрыта. Майк не выходил весь день. Он только наполовину проснулся, когда Уилл принёс ему ужин – веки тяжёлые, голос заплетался ото сна и лекарств. Осторожно, тихо Уилл повернул ручку. Комната купалась в голубом лунном свете. Окно было открыто, занавески танцевали на зимнем ветру. Майк лежал на боку. Гипс неудобно покоился на подушке, другая рука была расслабленно лежала возле рта. Волосы высохли мягкими волнами, больше не прилипая ко лбу. Дыхание было медленным и ровным. Боуи был рядом с ним, тоже спал, и Уилл мог слышать маленькое мурлыкающее посапывание. Майк выглядел безмятежным. На одну опасную секунду Уилл позволил себе представить. Он представил, как пересекает комнату и скользит под одеяло к Майку. Боуи издал бы недовольный звук, но вытянулся бы у их ног тёплым комочком. Майк пошевелился бы и пробормотал что-то мягкое и невнятное, прижался бы носом к волосам Уилла и поцеловал бы его в затылок. Он бы притянул Уилла ближе, в свои объятия, и они бы уснули так, переплетя ноги. Утром Майк жаловался бы на утреннее дыхание Уилла, а Уилл дразнил бы его за храп, и они ели бы тосты с соком на своей кухне под радио. Он позволил этому образу задержаться ровно настолько, чтобы почувствовать, как тепло задерживается на кончиках его пальцев. Он тихо закрыл за собой дверь и пошёл по коридору в свою студию.