I’m in love with you, do you think it shows?

1989 Майк ненавидел своего соседа по комнате. Он не хотел его ненавидеть. Восемнадцатилетний, готовый доказать, что способен на нормальные, взрослые поступки, он подошёл к вопросу «соседа по комнате в колледже» с открытым разумом и открытым сердцем. Правда, так и было. Не помогало то, что его собственные друзья – ужасные предатели – не верили в него. Тем последним летом перед тем, как они разъехались по стране в колледжи, вся компания безжалостно дразнила его. – Майкл Уилер с соседом по комнате, – сказал Дастин, сияя от восторга. – Я бы заплатил хорошие деньги, чтобы на это посмотреть. Ставки на то, что они убьют друг друга до Рождества? – До Дня Благодарения, – поправил Лукас, ухмыляясь. – Он не продержится до декабря. Майк закатил глаза и показал им обоим средний палец, а затем взглянул на Уилла, может быть, в поисках поддержки, но он лишь слегка улыбнулся и пожал плечами. А вышло так, что Дастин и Лукас оба ошиблись. Майк не продержался даже до Хэллоуина. Может быть, его друзья знали его лучше, чем он сам; годы дружбы и общие травмы делают своё. Или, может быть. Может быть, Зак был просто самым бесячим соседом по комнате на всём восточном побережье. Сначала он казался нормальным. Достаточно милым. Немного неловким. Немного слишком прилежным. Храпел, что раздражало. Без конца грыз ногти. Был из тех, кто думает вслух. Но что действительно действовало Майку на нервы, так это жалобы. Зак жаловался на всё. После каждой лекции, каждого семинара, каждого приёма пищи, каждой вечеринки, каждого похмелья. Он жаловался, что вода в душе слишком холодная или слишком горячая. На состав бейсбольной команды колледжа. На его обязательное чтение. На старосту их этажа. На каждую книгу, каждый фильм, каждый разговор, каждого человека. И конечно, Майк сам не был ангелом во плоти. Нэнси неустанно напоминала ему об этом. Но с Заком дело было в другом. Зак просто не понимал главного. Не понимал, что его «проблемы» глупы. Ничтожны. Что есть вещи и похуже, чем грёбаная курсовая по литературе или то, что его игнорирует какая-то глупая девчонка на какой-то глупой вечеринке. Он не понимал этого. И, если честно, Майк считал, что понять это могли немногие. Только горстка людей, и большинство из них всё ещё были в Хокинсе или разбросаны по разным университетским городам. Он скучал по ним. Он скучал по ним особенно в такие дни, как этот; когда нет лекций, нет семинаров, нет курсовых, за которыми можно укрыться. Когда раннее октябрьское солнце проникало сквозь жалюзи, а смех доносился из двора снизу. Когда Зак не замолкал. – Вот что, – сказал Зак, развалившись на кровати с раскрытой книгой на груди, которую он явно не читал. Он уставился в потолок, заложив руки за голову. – В некоторых странах, думается мне, это действительно можно было бы считать нарушением моих прав. – Ага, – отозвался Майк безразлично. В руках у него тоже была книга, но он не воспринимал ни слова. Перечитывал одну и ту же страницу вновь и вновь – и ничего не запоминал. – В конце концов, – не унимался Зак, – это ж правда преступление. Типа, консистенция этой курицы сегодня была просто пипец. Ты последи за сортирами ночью – нет, реально, последи, потому что, думаю, куча человек будет блевать. Я серьёзно. – Круто. – И обязательно им варить овощи каждый раз? Они что, никогда не слышали о гриле? Или хотя бы, не знаю, о духовке? Напряжение за веками Майка нарастало уже несколько часов, медленным, ровным пульсом. Он ненадолго прикрыл их, прижав пальцы к переносице – туда, где сидели его новые очки. – И они считают, что мы будем хорошо учиться, когда сами кормят таким говном? Это просто... – Господи, – вырвалось у Майка, прежде чем он смог себя остановить. – Ты замолчишь? Слова вышли резче, чем он хотел. И громче. И да, Майк сам понимал: еда в столовой была безвкусной и однообразной, ничего общего со стряпнёй его мамы. Но, Боже. С другого конца комнаты, разрезавшейся надвое, Зак моргнул ему и приоткрыл рот. – Я просто говорю... – Да, я понял. Ты всегда просто что-то говоришь. Зак не ответил. Он просто задержал взгляд на Майке на секунду дольше, чем нужно – недоумение и, может, даже боль мелькнули на его лице, – а потом отвернулся. – Как хочешь, чувак, – сказал Зак наконец. – Ты иногда просто невыносим. После этого их шаткая дружба переросла в более вежливое, отстранённое сосуществование. Отдельные жизни в одном общем пространстве. В последующие дни Зак несколько раз маячил рядом, неловко торча у кровати Майка, вероятно, ожидая объяснений. Или извинений. Они не последовали, и в итоге Зак переехал в другую комнату. Майка это вполне устраивало. Зак никогда бы не стал частью их Партии. Он даже близко не стоял. Никто никогда не стоял близко. 1994 Когда Майк проснулся, он был один. Кровать казалась слишком большой – холодная ткань под ладонью. Простыни рядом с ним были гладкими и нетронутыми, туго заправленными под матрас. Это было неправильно. Но он всё равно протянул руку, пальцы скользнули по хлопку в поисках... Ну. Он не был уверен, что именно ищет. Рука ни на что не наткнулась. Тишина комнаты давила на него. Утренний свет просачивался сквозь шторы, бледный и холодный. Гипс чесался. Голова тупо пульсировала, как и при каждом пробуждении. В комнате витал едва уловимый запах. Что-то мягкое, чистое, безумно знакомое. Каждый раз, когда он пытался определить, откуда он исходит, голова начинала болеть. На секунду – вспышка: тепло, золотой солнечный свет, ощущение кого-то рядом. Это потухло прежде, чем он успел осознать. Грудь заныла. Всё казалось туманным, как в первые дни в больнице, и несколько минут Майк позволил себе просто лежать, глядя в потолок, ожидая, когда же туман рассеется. Со стоном он протёр глаза, давая им привыкнуть к тусклому свету. Снаружи казалось, что город уже просыпается. Ему было интересно, сколько времени. Впрочем, это вряд ли имело значения. Не зря Нью-Йорк называли городом, который никогда не спит. Дезориентированный, он медленно сел, поморщившись от боли, которая разлилась по рёбрам и руке. Он чувствовал себя так, будто проспал несколько дней. Во рту был отвратительный привкус – он попытался открыть рот, но губы слиплись, язык был толстым и сухим. Но всё остальное тело казалось чистым. Свежевымытым. Предыдущий день возвращался к нему медленно, просачиваясь в сознание подобно воде. Душ. Пар. Дурацкие утки из «Звёздного пути». Разбитое выражение лица Уилла. Воспоминание обрушилось полностью, и вместе с ним – волна чего-то горячего и тошнотворного; стыда, возможно, или страха. Опершись локтями на колени, он прижал ладони к глазам, как бы пытаясь физически подавить чувство вины. Всё, что он видел, – это раздавленное лицо Уилла. – Блять, – прошептал он, проводя рукой по лицу. «Только не делай это странным». Блять. Блять. Зачем он это сказал? Он не это имел это в виду. Он даже не совсем понимал, что «это» такое. Он чувствовал себя не в своей тарелке уже несколько дней, словно шёл по наклонному полу в комнате смеха. Разум ощущался невероятно переполненным; лица, которые он знал, накладывались на лица, которых он не знал, далёкие голоса, эхом, будто из-за стены, и воспоминания, которые оседали в мозгу, но рябили, когда он пытался до них дотянуться. И боль. Ему было так больно. Он не чувствовал такой боли уже несколько дней. И Уиллу тоже было больно. Майк многого не знал, но он знал своего лучшего друга; знал каждое его выражение и то, как выглядят его глаза, когда ему грустно. Он обидел его. Он его обидел. Отдалённо Майк помнил, как обещал себе, что не допустит этого в очередной раз. Что он больше не сделает Уиллу больно. Он знал, что иногда он может быть невыносимым. Он знал, что отталкивает людей, и что его трудно любить и прощать. Он, блять, знал это, но не был готов потерять Уилла из-за этого. Не своего лучшего друга. Майк с кряхтеньем выпрямился. Головокружение накрывало постепенно, волна за волной, и комната накренилась. Он зажмурился и подождал, пока всё успокоится. Он осторожно свесил трясущиеся ноги с кровати и поднялся. Медленно побрёл к комоду, держась за него, пока мир снова обретал устойчивость. И открыл дверь. В квартире было тихо. На секунду в нём вспыхнула паника, острая и захватывающая дух. Уилл? Его удивила сила этого страха. Задрожав, он вышел в коридор, оглядываясь, высматривая. Может быть, вот и всё. Может быть, Уиллу действительно надоела эта херня, и он ушёл. Может быть, он и вправду стал парнем, который спасает котят и у которого крутая нью-йоркская квартира, но это не меняет того факта, что в глубине души он всё тот же Майк. Это был бы не первый раз, когда он оттолкнул Уилла. Свет в коридоре стал мягче, солнечные лучи золотистыми полосами тянулись по половицам. Он шагнул вперёд раз, другой, опираясь на стену. С кухни донёсся звук – открылась дверца шкафа, затем чашка стукнула о столешницу. Уилл. Облегчение было мгновенным, нахлынуло с такой силой, что стало не по себе. Майк потерял равновесие. Он двинулся на звук, медленнее, чем хотелось, всё ещё держась за стенку. Через приоткрытую дверь он увидел Уилла: тот двигался по кухне, убирая вымытые кружки и кастрюли со вчерашнего вечера. Он выглядел уставшим. Нет, измотанным даже. Майк смотрел на него на секунду дольше, чем следовало. В том, как Уилл двигался по кухне, было что-то целенаправленное и сосредоточенное, но при этом тихое и нежное, даже когда его никто не видел. Что-то тёплое и знакомое поселилось в груди у Майка. Он вошёл и постучал костяшками пальцев по дверному косяку. Уилл вздрогнул и быстро поднял взгляд, отвлёкшись от раскладывания приборов по ящикам. На секунду в его глазах мелькнул страх, но он тут же улыбнулся краем губ. – Проснулся, – мягко сказал Уилл. – Доброе утро. Майк прислонился плечом к косяку. – Доброе утро. Он заколебался. В голове снова было шумно, мысли ускользали сквозь пальцы, как вода. Каждое предложение, которое он пытался построить, разваливалось на полпути. – Ты в порядке? – спросил Уилл, кладя последнюю вилку в ящик, где всё было выложено идеально ровно – каждый прибор аккуратно прижат к соседнему. – Да. Я... Ты... – Майк ненавидел, как неуверенно звучал его голос. Он прочистил горло. – Это... Такой же терпеливый, как и всегда, Уилл ждал, наблюдая за ним из другого конца кухни. Выходя из своей комнаты, Майк был полон решимости немедленно пойти к Уиллу. Теперь, когда это сделал, он понятия не имел, что сказать. Но это, впрочем, всегда было ему свойственно. Бросаться вперёд сломя голову, импульсивно. Не помогало и то, что он не мог даже вспомнить, зачем вообще сказал ту фразу. Она просто… вырвалась, сорвалась с губ прежде, чем слова успели зарегистрироваться в его сознании. Он чувствовал себя обнажённым, уязвимым и беззащитным перед Уиллом, чувствуя, что тот видит самую его суть, все самые уродливые, сырые кусочки. Поэтому он огрызнулся и причинил Уиллу боль – сам не зная зачем. Если кто и «сделал это странным», так это он. Всё, что он действительно знал, – это то, что мысль об уходе Уилла ощущалась как удар по рёбрам; она сдавила грудь, затрудняя мышление, затрудняя дыхание. Вновь рисковать не хотелось, хотя здоровая рука Майка нестерпимо болела от желания прикоснуться, схватить и удержать, но она как будто отяжелела. Пальцы сжались в кулаки – даже смотреть туда не хотелось, – так сильно, что ногти впились в ладони. Лицо горело, и ему хотелось спрятаться, исчезнуть в своей комнате, но в то же время его разрывало на части иррациональное, отчаянное желание доказать Уиллу, что он сожалеет. Что он не хотел. Сдержанная улыбка тронула губы Уилла. Когда он заговорил, голос был тихим, и Майк узнал этот тон; Уилл пытался разрядить обстановку ради Майка. – Не волнуйся, Майк, – осторожно сказал он. – Не заставляй себя, ладно? Присядь, проверь, не крутят ли вчерашние «Секретные материалов». А я бы принёс завтрак. Блять. Как так вышло, что они буквально жили вместе, но Уилл никогда ещё не казался таким далёким? – Нет, – сказал Майк, и сам осознавал, что звучит капризно и упрямо. – Майк... К чёрту. Девятнадцатилетний Майк, возможно, чувствовал бы себя неловко и неуверенно в собственном теле, слишком большом и неуклюжем, избегая прикосновений и отталкивая людей, но Майк 1994 года был из тех парней, которые обнимаются. Он обнял Джонатана Байерса, ради всего святого, и, значит, вероятно, он был из тех парней, которые обнимают и своего лучшего друга. По крайней мере, он на это надеялся. Медленно Майк пересёк маленькую комнату и налетел на своего лучшего друга, наполовину падая на него, наполовину пытаясь обнять его здоровой рукой. Он почувствовал, как тело Уилла напряглось, точно он одеревенел. Может быть, Майк всё-таки ошибся. В детстве они много обнимались, в подростковом возрасте меньше, а потом, в их последний год в Хокинсе, почти не прикасались друг к другу. Может быть, это была их теперешняя реальность. Может быть, это он делал это странным. Он должен был попытаться. Дрожа, Майк продолжал обнимать его, устраивая руку так, чтобы она крепче обхватила талию Уилла, притягивая его ближе. Он чувствовал тепло кожи Уилла там, где его спальная футболка задралась, и чувствовал, как грудь Уилла поднимается и опускается в такт его собственной. Он закрыл глаза. Пожалуйста, не отстраняйся. Может быть, было нечестно просить этого от Уилла, когда тот уже явно так много отдал, чтобы заботиться о нём. За то время, что он пробыл дома после больницы, Уилл выходил из квартиры только один раз, за продуктами. Наверняка у Уилла были друзья, работа, хобби. Места, куда он любил ходить, и вещи, которые любил делать – за пределами их квартиры. Может, Майк вёл себя эгоистично. Уилл всегда заставлял его хотеть быть хоть немного эгоистом. И только когда Майк был уже на грани того, чтобы сдаться, позволить руке упасть, он почувствовал, как Уилл выдохнул. Медленно, осторожно плечи лучшего друга расслабились, словно он таял в объятиях Майка. Его левая рука, до этого безвольно висевшая у бока, нерешительно поднялась и легла Майку между лопаток. Майк тяжело сглотнул. Он не осознавал, как сильно нуждался в этом, пока эта рука не коснулась его. Уилл был слишком добр к нему. – Прости, – пробормотал он в ткань футболки Уилла, куда уткнулся головой. Его голос звучал приглушённо. – Прости, Уилл. За то, что сказал. За то, что заставил тебя так себя чувствовать. Правда. Рука Уилла замерла у него на спине. – Ты не должен… – Должен, – Майк инстинктивно усилил хватку, словно Уилл собирался увернуться, затем поморщился, когда рёбра запротестовали. – Должен. – Майк... – Должен, – Он запнулся. Его разум словно плыл против течения. – Я... Уилл, я никогда не хотел, чтобы ты думал, что... – он закрыл глаза, стиснув Уилла в объятьях (будь они прокляты, эти рёбра). – Что с тобой что-то не так. Что я не хочу, чтобы ты был рядом. Уилл долго молчал. Потом, медленно, второй рукой, всё ещё влажной после мытья посуды, он обнял Майка. Наконец, наконец, он ответил, думал Майк, выдыхая всем телом. Он автоматически прижал Уилла к себе, так естественно, что сам того не заметил. – Я не знаю, что со мной не так, – признался Майк, тихо. – Я не знаю, почему я это сказал. Про то, что это странно. Это вообще не может быть странным. – Всё хорошо, – сказал Уилл, но его голос дрогнул. Майк отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть на него. Вблизи он видел изнеможение в каждой черте лица Уилла. Лёгкую красноту вокруг его глаз. То, как он изо всех сил пытался улыбнуться. Мысль о том, что Уилл уйдёт из квартиры, испугала его, и не в абстрактном смысле. Что-то в груди у него упало так быстро, что голова закружилась, и страх всё ещё был там, застрявший где-то за рёбрами, пульсирующий в такт его сердцу. Его удивило, как быстро его разум перескочил на это. Как готов он был поверить в то, что всё испортил. Уход Уилла не казался ему чем-то возможным, пока он не вышел из своей комнаты в тишину, но теперь, когда он об этом подумал, стало так страшно сделать что-то не так, сказать что-то не то. Снова обидеть Уилла. – Прости, – сказал Майк, и это было не только за то, что он сказал накануне. Он надеялся, что Уилл это понял. – Ты уже говорил это, Майк. – Я знаю. Всё равно, – Майк выдавил слабую улыбку. – Прости. Уилл заколебался, и Майк смотрел, как что-то сложное пробегает по его лицу. Затем он опять потянулся к нему и притянул обратно в объятья; его голова легла на воротник рубашки Майка, а чужое дыхание обжигало шею. Возможно, он нуждался в этом так же сильно. Что-то тугое и болезненное отпустило Майка. Шум в голове – мысли, люди, накладывающийся друг на друга оглушающий гомон – стих до бормотания. – И ты меня прости, – прошептал Уилл, и Майк почти не расслышал бы это из-за ровного гула холодильника. Так бы и случилось, если бы не дыхание Уилла на шее. – Не глупи, – сказал Майк. Он отстранился от Уилла, тяжело опираясь спиной на стойку, стараясь скрыть, как его качало. – За что? – Врач сказала нам, что ты будешь перегружен, – Уилл снова взял кружку со стола и вытер её кухонным полотенцем. – Я должен быть более нейтральным, наверное. Не таким эмоциональным. Ты здесь главный приоритет, так и должно быть. Я просто... – пальцами он обмотал полотенце вокруг руки, прежде чем, кажется, это заметил. – Просто это застало меня врасплох, – тихо закончил он. – Но я переборщил. Майк уставился на него. Что. – Так что я тоже извиняюсь. Правда. Это... – Замолчи, – перебил Майк, прежде чем смог себя остановить. – Это не... – Майк провёл рукой по волосам, раздражённый тем, как слова продолжали спотыкаться друг о друга на выходе. Они срывались неправильными, перепутанными, словно связь между его мозгом и ртом была нарушена. – Не надо. Не пытайся это оправдать. Он привалился к стойке. – То, что я сказал, про это «странно»... Я звучал как... – он резко выдохнул. – Знаешь. Как тогда... когда я был тупым. Когда мы были детьми. Уилл всё ещё безмолвно смотрел на него. – Это было по-мудацки, понятно? – закончил Майк. Он сделал паузу и намеренно смягчил голос, всё тело обмякло вместе с ним. – Мне правда жаль. Уилл поставил кружку рядом с раковиной; полотенце всё ещё болталось у него на пальцах. Мгновение он просто смотрел на Майка, словно пытался что-то понять. Майку хотелось бы знать, что скрывалось за этим взглядом. – Знаешь, что брат сказал мне в больнице? О Боже. Майк мог только представить. – Что? Уилл прислонился к стойке, рассеянно перебирая в руках полотенце. – Он сказал: «Он настолько Майк, что просто не может не быть Майком». От этого предложения у Майка почти сразу начала болеть голова. – И, – на губах Уилла заиграла улыбка. – Думаю, он был прав. – Фигня какая-то, – прошептал Майк. Будто какая-то внутренняя майковость пронизывала его насквозь. Это была нелепая мысль, особенно сейчас, когда он сам едва знал, кто он, от одного часа к другому. Уилл просто пожал плечами. – Да нет, на самом деле. После чего он повернулся и открыл один из шкафов, встал на цыпочки, чтобы заглянуть на верхнюю полку, отодвигая коробку в сторону. – Завтрак? – спросил Уилл непринуждённо, будто голова Майка всё ещё не шла кругом от попыток осознать концепцию майковости. Грёбанный Джонатан. Завтрак прошёл в привычном молчании. Каждые несколько секунд, откусывая тост с маслом, Майк чувствовал на себе взгляд Уилла. Даже после всего Уилл всё ещё смотрел на него. От этого хотелось улыбаться. Радио тихо разговаривало на кухне. День простирался перед ними, медленный и обыденный. Удивительно, как легко они вписались в общий ритм. Черепашки-ниндзя на CBS закончились, значит, было чуть больше одиннадцати. Майк уже до позора хорошо знал, что и когда показывают по дневному ТВ. Но главное – болеть было просто пиздец как скучно. После завтрака Уилл заперся в своей комнате-студии (Майк ещё толком не разобрался), и с тех пор в квартире было тихо. Неловко признавать, но Майк заскучал по Уиллу почти сразу, как только тот ушёл. Может быть, из-за того, что случилось утром, а может быть, у него уже просто поехала крыша от этих детских мультиков, но Майк скучал по нему так отчаянно и жалко, как ребёнок. Это точно из-за мультиков. Наверное. В нём всё ещё оставалось липкое, кислое чувство неправильности, глубоко внутри, в самых костях. Он извинился, и Уилл простил его, но в глазах Уилла всё ещё было так много того, чего он не мог даже начать понимать. Рукам Майка не терпелось сделать хоть что-то. Что угодно. Быть полезным, доказать, что он не просто бесполезный, выздоравливающий урод, который часами валяется на диване, утопая в смятых подушках, смотрит вполглаза передачи для детей, в то время как его лучший друг работает в конце коридора, вылезая оттуда только затем, чтобы ухаживать за Майком, будто он какая-то сиделка. Его бесило, как легко дни поглощали его. Несколько дней назад один из врачей вызвал их на контрольный приём. Он объяснял Уиллу, как важно давать Майку отдыхать, не перегружать его, и Уилл кивал, так усердно и обеспокоенно, а потом весь день не давал Майку встать с дивана. Нахер это. Майк чувствовал, что сходит с ума – зуд под кожей, который был невыносимее зуда под гипсом. Не помогало и то, что Уилл отдавал ему так много. Годы дружбы научили Майка, что Уилл был щедр до ужаса. Он отдавал больше, чем брал. Он всегда был тем, кто задерживался допоздна и слушал дольше, кто принимал и прощал, кто видел в людях лучшее, даже когда они этого не заслуживали. Было трудно не злоупотребить добротой Уилла, всегда думал Майк. И он злоупотреблял. Брал больше, чем давал. Майк, конечно, понимал, что Уилл не осуждает его за всё то дерьмо, которое он творил (или не творил). Уилл, скорее, был полон решимости сделать вид, что всё нормально, но от этого почему-то становилось только хуже. Майк брал, и брал, и брал, и ничего не давал взамен. Он чувствовал себя паразитом. Время от времени Уилл выходил из своей комнаты. Как по часам, он проверял Майка: поправлял подушку, протягивал ему горку разноцветных таблеток, усаживал Боуи к нему на колени как утяжелённое одеяло. Затем шёл на кухню и заваривал себе чай. Чай. Было так много вещей, которые Майк не мог делать, и так много вещей, которые он уже запорол. Но он мог заварить чай. Наверное. Медленно, навлекая на себя глубокое недовольство Боуи, который спал у него на коленях, Майк поднялся и прошлёпал на кухню. Впервые он оказался там совсем один, и на секунду даже мысль о том, чтобы просто приготовить напиток, показалась ему непосильной задачей. Он остановился, давая себе время отдышаться, и подошёл к шкафу. Он не был уверен, где что лежит, но что-то глубоко внутри подсказало ему, что кружки находились слева. И действительно, они оказались там. Он наугад вытащил одну – с надписью «Лучший кошачий папа». Он не смог удержаться от улыбки. Было приятно просто мочь что-то делать. Что-то, что не было просто сном, приёмом таблеток или перечитыванием одной и той же страницы в шестой раз. Он медленно наполнил чайник в раковине и поставил его кипятить. Чайник; очень по-европейски. Он отстранённо подумал, не говорил ли он этого Уиллу, когда они его покупали, и не рассмешило ли это Уилла. Он надеялся, что да. Вода вскипела. Он осторожно налил; пар поднялся клубами, и его очки запотели. Сахарница стояла сбоку, и сначала Майк долго и пристально на неё смотрел. Так, как будто бы один взгляд мог что-то открыть. Однако что-то внутри подсказало ему: нет; и он не стал добавлять сахар. Вместо этого он помешивал чай ложечкой, наблюдая, как пакетик кружится, превращая кипяток в янтарный, а затем в тёмно-коричневый. Потом в дверях показался Уилл – растрёпанный, будто провёл рукой по волосам слишком много раз. Он несколько раз моргнул, глядя на Майка, и Майк моргнул в ответ. – Ты чего...? – Чай, – быстро ответил Майк. Он поднял кружку, показывая Уиллу. Руки тряслись сильнее, чем ему хотелось бы. Уилл посмотрел на кружку, затем на Майка. Он выглядел очень растерянным. – Тебе не нужно было... – Я хотел, – сказал Майк немного поспешно. – Надеюсь, тебе понравится. Уилл всё смотрел на кружку. Долгое мгновение Майку казалось, что он откажется. Майк подумал, что это, наверное, добьёт его. Но затем Уилл шагнул вперёд и осторожно взял кружку – словно она могла разбиться у них между пальцами. – Спасибо, – тихо сказал он. Уилл пару раз подул на чай, потом сделал долгий глоток. Майк смотрел, не отрываясь: как вьётся пар, как наклоняется кружка, как губы Уилла касаются края. Уилл поднял взгляд, и на долю секунды их глаза встретились над краем кружки. Сегодня они были зелёными, понял Майк. Вчера были ореховыми. Взгляд задержался ещё на мгновение. Шею Майка обдало жаром – внезапно, незвано. Пульс сбился, заколотился в горле, и он отвернулся к окну – туда, где пар от чайника запотевал стекло На кухне иногда действительно становилось жарко. – Эй, – сказал Уилл чуть погодя, и Майк снова посмотрел на него. – Спасибо, Майк. Идеально. Облегчение захлестнуло Майка. – Хорошо, – он сглотнул, а затем, прежде чем смог себя остановить, добавил с большей уверенностью, чем того заслуживал момент: – Ты же не любишь, когда слишком сладко, так? Что-то сложное пробежало по лицу Уилла. Он замер, руки всё ещё сжимали кружку, глаза были так широко открыты, что у Майка заныло в груди. – Откуда ты... – Уилл замолк, нахмурившись, затем покачал головой, словно отгоняя мысль. – Спасибо, – сказал он вместо этого, и когда он улыбнулся, улыбка казалась искренней, тёплой. По правде говоря, он не был уверен, когда успел выучить, как Уилл любил пить чай. Но был рад, что сделал это. Было приятно знать Уилла из 1994 года. Он нравился Майку. Хотя, как он начинал осознавать, ему, вероятно, нравилась бы любая версия Уилла. Ему просто нравился Уилл. Так сильно. Его лучший друг. Улыбаясь, он смотрел, как Уилл делает ещё один глоток. Потом Уилл закатал рукава свитера и наполнил раковину горячей мыльной водой. Кружки и ложки мягко зазвенели, когда он погрузил их в воду, пар поднимался ленивыми спиралями. Майк секунду помедлил, не зная, куда себя деть, а потом взял кухонное полотенце с крючка у двери. – Я могу вытирать, – сказал он, становясь рядом. Уилл взглянул на его гипс, затем на его лицо, оценивая. – Аккуратно. Майк легонько фыркнул. – У меня сотрясение, а не недееспособность. Уилл дёрнул уголком рта, но спорить не стал. Всё происходило медленно – наверняка медленнее, чем раньше. Но Майк поймал себя на том, что сосредоточен на тепле посуды сквозь полотенце, на лёгком цитрусовом запахе мыла, и на том, как плечо Уилла время от времени касается его. Кухня и правда была слишком маленькой для двоих. Он смотрел, как Уилл работает: как губка выписывает ровные круги, как он методично ополаскивает посуду под краном. – Эй, – вдруг сказал Майк. – Что? – Ты не до конца ополаскиваешь. Уилл замер на полпути. – Что? – Посуду. Ты не до конца её ополаскиваешь. – Нормально я ополаскиваю. – На дне остаётся мыло, – настаивал Майк, кивая на тарелку. – Ты вечно это упускаешь. Уилл замер. Медленно он повернул голову и посмотрел на Майка. – Что? – спросил Майк, уже защищаясь. Секунду Уилл просто пялился на него. Затем издал удивлённый смех, – яркий, недоверчивый – и на миг уткнулся лбом в своё плечо. – О Господи. – Чего? Уилл покачал головой, теперь улыбаясь, по-настоящему улыбаясь. – Даже с амнезией, ты всё ещё меня этим достаёшь. – Чем? Это элементарная гигиена. – Ты говоришь это с тех пор, как мы сюда въехали, – сказал Уилл, тихо смеясь. – Годами. Майк моргнул. – Значит, я прав. Уилл отвернулся к раковине, но всё ещё улыбался про себя, плечи чуть подрагивали. – Ты такой предсказуемый, Майкл. – Ну, – пробурчал он, принимая тарелку из рук Уилла и с утрированной придирчивостью осматривая дно. – Кто-то же должен поддерживать в этом доме стандарты. Без предупреждения Уилл зачерпнул горсть пены и запустил ею прямо в Майка. Холодные, мыльные пузыри попали ему на щёку и воротник футболки. Майк замер. На секунду в комнате повисло ошеломлённое молчание. – Ты только что... Уилл уже смеялся – звонко, беззащитно, его плечи тряслись, пока он поворачивался обратно к раковине, будто ничего не случилось. – Может, если бы ты не был таким занудным... – Тебе конец, – ровно заявил Майк. – С одной работающей рукой? – с вызовом спросил Уилл, глядя на него искоса, глаза горели. Майк всё равно бросился вперёд. Хотя это был скорее наклон, чем бросок – Уилл мог бы легко увернуться. Но кухня была маленькой, и это играло на руку Майку. Так или иначе, он дотянулся до раковины, зачерпнул пены и запустил её в сторону Уилла. Один шарик приземлился Уиллу в волосы. Остальные шлёпнулись на пол. – Так тебе и надо, – произнёс он, не сумев придать голосу торжествующие нотки, и снова взял полотенце, чтобы вытереть руку, даже когда большая часть пены оказалась на полу, а не на Уилле. – Представь, что бы я сделал двумя руками. Опираясь на стойку, Уилл засмеялся громче, по-настоящему. – Ты первый начал! – Ничего я не начал! – Ты критиковал мою технику ополаскивания! – Потому что она неправильная! Для убедительности Уилл запустил в него ещё одной порцией пены. Эта угодила Майку прямо в грудь. Секунду они просто смотрели друг на друга – запыхавшиеся и улыбающиеся. И тут Майк тоже рассмеялся. Его удивил этот звук. Казалось, он не смеялся уже очень давно; уж точно не после сотрясения, а может, и до него тоже.  И это чувство было похоже на облегчение. Уилл смотрел на него. Не на полотенце, не на пену на футболке – на него. Лицо Уилла изменилось: стало мягче, добрее, почти облегчённым. И это невероятно его молодило. Впервые с того дня, как он очнулся, Майк по-настоящему увидел своего лучшего друга. Облегчение было ошеломляющим. Майк вытер щёку, всё ещё улыбаясь. – Я правда доставал тебя этим? Игриво, Уилл закатил глаза. – Ещё как, Уилер. С тех пор Уилл позволял ему помогать всё чаще. Где-то в глубине души Майк понимал, что это всё глупые мелочи: вычёсывать Боуи и собирать рыжие комки шерсти с щётки, намазывать масло на тосты, закрывать все окна в конце дня. Но это было приятно. Помогать. Было приятно быть полезным. Уилл всё ещё не разрешал ему пользоваться овощечисткой или кухонными ножами, но он позволял Майку оставаться с ним на кухне, пока он готовил ужин, и даже несколько раз доверял Майку помешивать что-нибудь в кастрюле. Тяжело опираясь на стойку, Майк наблюдал, как Уилл с привычной лёгкостью двигается по их кухне. Он надеялся, что Уилл не думает, будто он пялится; просто ему почему-то помогало видеть, как Уилл что-то делает. Это помогало ему собрать обратно кусочки своего затуманенного разума. Уилл был таким изящным, понял Майк, и таким продуманным в каждом жесте – он всегда таким был, сильнее, чем кто-либо из них. Наверное, это как-то связано с тем, что он художник. Иногда они включали радио, и Уилл подпевал некоторым песням, тихо, под бульканье готовящейся еды. Майк почти никогда не знал слов (четыре года – это реально много, особенно когда дело касается новой музыки), но ему нравилось наблюдать за Уиллом, и иногда он напевал вместе с ним, если мелодия была достаточно простой, чтобы он мог её подхватить. Ему было интересно, был ли Майк из 1994 года из тех, кто подпевал песням вместе с Уиллом, пока они готовили ужин. Он полагал, что, скорее всего, да, был. Они, наверное, выбешивали всех соседей, слишком громкие, фальшивые, особенно Уилл, который, при всех его талантах, всегда пел просто ужасно. Может, они ещё и танцевали. И, может, Майк отбивал ритм на «барабанах» деревянными ложками по столешнице, как он делал с Холли, когда они были маленькими. Может, это смешило Уилла. Ему нравился этот образ. Если честно, Майк как-то привык к одиночеству. Одним из последних, что он мог вспомнить до случившегося, был колледж; бывший сосед по комнате, который едва его терпел; занятия и семинары, полные знакомых незнакомцев – людей, которых он знал, но только в самом приблизительном смысле слова. Достаточно, чтобы поздороваться, спросить о планах на выходные и каникулы, и достаточно, чтобы обменяться конспектами перед тестами. Но недостаточно, чтобы позвонить с хорошей новостью, или положиться на них, когда стало трудно. Недостаточно, чтобы вместе петь на крошечной кухне. И теперь Уилл всегда был рядом, в их малюсенькой квартире. Уилл помогал ему с бинтами и гипсом своими заботливыми, тёплыми руками. Уилл говорил с ним, смеялся с ним, и потакал ему, когда тот хотел поговорить о своих комиксах. У них была общая еда, общие шутки и даже кот, чёрт возьми – потому что как бы Уилл ни твердил, что Боуи «не его», Майк видел, как этот котик предательски липнет к Уиллу: забирается к нему на руки по ночам и трётся о его ноги на кухне за завтраком. Это была целая жизнь, которую они построили вместе. Постоянная, однообразная и интимная – такой, какой Майк не знал с тех пор, как уехал из Хокинса. И это должно было быть чересчур. Но они с Уиллом всегда были другими. «Слишком близкие», назвала это однажды его мама, когда думала, что он не слышит. Сросшиеся. Какое-то время он думал, что это плохо; что он слишком много заботится или слишком сильно полагается на него. Но это явно не было чем-то плохим, если так выглядела их жизнь: двое лучших друзей веселятся вместе, в новом городе, пробуют новое, вдали от шрамов прошлого. В колледже он так и не научился жить с другим человеком. А с Уиллом почему-то получилось. Он не мог вспомнить, какие решения привели его к этому моменту, но был рад, что принял их. Может быть, ему стоило просто перестать так чертовски сильно бояться. Иногда Майк просыпался от дневного сна с ощущением, что что-то вспомнил, но тут же забывал это. Спросонья, с липким ртом, он моргал, открывая глаза, и чувствовал. Чьи-то пальцы, прижатые к его губам; тёплое солнце; воду у ног. Но затем образы растворялись, и голова становилась ещё пустее, чем раньше, как открытая рана. Воспоминание дразнило на границе сознания, яркое и недосягаемое, и тихая паника начинала подниматься в груди. Однажды Уилл застал его за этим, сидя рядом на диване. Майк проснулся с испугом, вздрогнув всем телом, с готовыми сорваться с губ словами, которых он не мог вспомнить. Воспоминания наслаивались на сны, сны – на кошмары. Распутать эти нити казалось невозможным. Он больше не понимал, что реально. Уилл медленно отложил книгу, которую читал, взглянул на него, слегка нахмурившись. – Ты в порядке? Майк выдавил улыбку, протирая заспанные глаза основанием ладони. – Да… да, просто… запутался. Уилл моргнул, потом кивнул, неуверенно улыбнувшись. – Может, это знак, что пора отвести тебя в кровать? – Может, – произнёс Майк. Но иногда эти не-воспоминания добирались до него и там. – Можешь рассказать о нашей жизни? Уилл, сидевший на полу по-турецки, поднял на него взгляд. Он разбирал стопку старых журналов и рекламных писем, прислонившись спиной к дивану. С дивана, где Майк лежал, подпертый подушками и укрытый одеялами, было видно всё как на ладони: как Уилл аккуратно, не спеша открывает конверты, а потом бросает их в стопку на пол рядом с собой. Уилл помедлил, положил Entertainment Weekly и полностью развернулся к Майку. Майк хотел подтянуть его к себе на диван, но рёбра бы отозвались адской болью, если бы он решил выпрямиться, так что он просто смотрел на него. – Что ты хочешь узнать? – спросил Уилл наконец. Он звучал нейтрально, а в глазах застыла какая-то настороженность, словно он готовился к удару. Это заставило Майка хотеть задавать правильные вопросы, но он не был уверен, что это за вопросы или с чего вообще начать. Было так много всего, что он хотел знать, столько белых пятен в его памяти. Например, его работа – чем он вообще занимается? Он теперь взрослый, так что, наверное, какая-то работа у него была. Ещё ему было интересно, кем работает Уилл, что он делает в своей комнате весь день. Интересно, завели ли они друзей в Нью-Йорке, или были только вдвоём, как в детстве. Он задавался множеством вопросов, и разум кипел – от всех этих возможностей и нитей жизни, которую он не помнил, как выбрал, но которую всё-таки выбрал. В итоге всё, что, сорвалось с его губ, было: – Нам весело? Это казалось важным. Улыбка Уилла смягчилась. – Конечно. – И что мы делаем? Уилл едва заметно усмехнулся уголком рта. В его глазах снова появился тот далёкий взгляд. Когда на них опустился вечер, Уилл рассказал ему всё. Оказывается, их интересы были почти такими же, как всегда: читать комиксы, смотреть фильмы, играть в Dungeons & Dragons с Партией на каникулах и с некоторыми коллегами Майка в остальное время года. Но было кое-что новое. Музеи и всякое такое культурное, а иногда даже бары, что было безумием для Майка – то, что он совершеннолетний, что он теперь может просто подойти к стойке, заказать что-то, и ему нальют. Он даже не знал, есть ли у него любимый напиток. Он бы и не знал, с чего начать. – Иногда мы ходим на концерты, – продолжил Уилл. В какой-то момент он откинулся на подушку рядом с коленом Майка. – Ты тащишься от этих странных групп, о которых никто не слышал. Я в половине случаев даже не знаю, как они называются, пока мы уже не окажемся там. Я просто иду за тобой в какие-то подвалы и склады и надеюсь, что это будет не ужасно. В груди у Майка разлилось что-то тёплое и яркое. – И это не ужасно? – Иногда, – признал Уилл. – Иногда это... – Он рассмеялся. – Такое говно. О Боже, Майк. Прям говно-говно, – уголки его губ поползли вверх, и он смягчился. – Но иногда... бывает очень неплохо. И вот в такие моменты, ты делаешь такое выражение лица... Ты выглядишь очень счастливым. Майк не знал, почему от этого у него внутри всё сжалось. Забежал Боуи, покружил у ног Уилла и устроился рядом, урча. Уилл рассеянно почесал его под подбородком, затерявшись где-то, куда Майк не мог дотянуться. Майк обнаружил, что не хочет, чтобы Уилл замолкал. Каждая новая деталь их жизни только заставляла его хотеть большего. – А что там с работой? – Майк сморщил нос. – Я банкир? Уилл фыркнул. – С чего ты решил, что ты банкир? – Кажется, это то, чем должен заниматься взрослый, да? Уилл закатил глаза, но выглядел таким нежным и снисходительным, глядя на Майка снизу вверх со своего места на полу. – Ты не банкир, Майк. – Юрист? Уилл рассмеялся, искренне, и у Майка внутри стало тепло. – Честно говоря, я не знаю, существует ли путь от творческого письма до юридической школы. Творческое письмо. Вау. Значит, он всё-таки пошёл на это. Даже несмотря на то, что отец говорил ему не сметь. Смутное, незнакомое чувство гордости медленно разрасталось внутри. Насколько он помнил, это всегда было несбыточной мечтой. Он сделал это. Он был смел. Хотя бы раз. – Ты редактор, – сказал Уилл, и его глаза смягчились, словно он, возможно, догадался, о чём Майк думает. – В маленьком издательстве в Бруклине. В основном фэнтези. И научная фантастика. Оу. – И мне... нравится? Уилл лукаво улыбнулся. – Настолько, насколько Майку Уилеру может что-то нравиться, да, – поддразнил он. – Эй. – Ты то и дело жалуешься на непоследовательное построение миров. У тебя очень жёсткие требования к магическим системам и рунам, и, видимо, это часто всплывает в рукописях, потому что ты говоришь об этом почти каждый день, – Уилл прикусил губу, совсем как в детстве. – Наверное, поэтому ты такой крутой Мастер Подземелий, а? Издательство. Книги. Построение миров. Всё звучало правильно, как жизнь, которую он мог бы выбрать сам. Он не помнил, как принимал ни одно из этих решений, но был рад, что принял их. – А ты? – спросил Майк. – Что делаешь ты там весь день? – Он кивнул в сторону закрытой двери спальни в конце коридора. – Когда ты не, ну знаешь. Не работаешь нянькой. Слова Уилла полились быстро, тепло, воодушевлённо: художник-иллюстратор детских книг, плюс немного концепт-арта на стороне. Даже когда он опустил голову и пожал плечами, смущаясь, говоря, что это ничего особенного, Майк видел свет в его глазах. Майк понял – не в первый раз – что Уилл счастлив, по-настоящему, и это разлилось солнечным теплом у Майка в животе. Было время, в детстве, когда он думал, что больше никогда этого не увидит. – Ты прикалываешься. – Что? – Это... – Майк неопределённо взмахнул здоровой рукой. – Это офигеть. Ты буквально всегда этого хотел. Уилл опустил голову, пряча смущённую улыбку, к шее прилил румянец. – Да. Наверное. – Это офигенно, Уилл. – Это не Marvel Comics, но... – Это офигенно, – жёстко перебил Майк. – Можно мне когда-нибудь посмотреть? Твою студию? Рисунки? На миг рука Уилла застыла на шерсти Боуи. Так ненадолго, что Майк мог бы и не заметить, если бы так не вглядывался в него. С самого детства Уилл всегда был странно застенчив, когда дело касалось его творчества. Может быть, это не изменилось. – Всё нормально, если... – Нет, – быстро сказал Уилл, снова поднимая взгляд. Улыбка появилась на его лице на секунду позже. – Конечно, можно, – сказал он. – Я покажу тебе завтра, да? Ещё один кусочек пазла встал на место. Он работал в издательстве, Уилл – в искусстве. Это казалось правильным. Такие значительные вещи в жизни Майка, как квартира, работа, путь, который он выбрал в колледже, начинали обретать смысл. Друзья, которые у него были, и то, что он любил. Медленно, по кусочкам, он начал собирать целую жизнь, размытые края его истории проступали отчётливее. Чего ему не хватало – и это чувство походило на ноющую боль в груди, бьющуюся в такт с сердцем – так это маленьких мгновений. Те, что раньше казались бы неважными, но именно они, он знал, сделали бы всё по-настоящему реальным. Когда Уилл рассказывал ему о своей работе или о том, что он любит делать, это звучало так, будто он говорил о ком-то другом, нечётко и абстрактно. Ему хотелось узнать, каково это – зайти в тёмный, замызганный бар, почувствовать гул бас-гитары в груди и ощутить в руке холодный стакан. Ему хотелось знать, как выглядит местный супермаркет, чем пахнет в отделе выпечки. Он хотел знать, о чём они с Уиллом говорили и смеялись в выходные перед его падением. О чём-то глупом, наверное, но ему хотелось знать и про это тоже. Наступила тишина. Уилл всё ещё рассеянно гладил Боуи, снова затерявшись где-то, думая. Он выглядел безмятежным, более безмятежным, чем Майк когда-либо помнил. Эта жизнь была добра к ним, понял он. Если бы только он мог её помнить. – А мы ругаемся? – внезапно спросил Майк. Всё это казалось каким-то простым. Слишком простым. То, что он живёт со своим лучшим другом и что им весело. Ничто в их жизни никогда не было простым, и от этого было не по себе. Уилл ответил не сразу. Ему, казалось, потребовалось мгновение, чтобы в целом осознать, что сказал Майк, его пальцы всё ещё перебирали шерсть Боуи, от головы до хвоста. Он опять кусал губу, и Майк уже забеспокоился, не спросил ли он что-то не то. – Иногда, – честно сказал Уилл наконец. – Ты всё ещё упрям. А я всё ещё... – Он замолк. – Всё ещё что? – Всё ещё я. Майк фыркнул. – Это не ответ. Уилл улыбнулся про себя, едва заметно. – Вообще, у нас бывают ссоры, да. Просто теперь мы лучше с ними справляемся, понимаешь? Майк попробовал себе это представить. Жизнь с его лучшим другом. В барах и на концертах. В нью-йоркской подземке. На кухне – пение и пререкания из-за того, как надо ополаскивать посуду. Комиксы, дурацкие группы с дурацкими названиями, фильмы. Ссоры, но с последующим примирением. Картинка в голове расплывалась, затягиваясь густым, вязким туманом. И он ничего на свете так не хотел, как увидеть это всё это наяву. – Звучит хорошо, – отозвался он. – Звучит весело. Уилл ответил не сразу. Он только чуть подвинулся к дивану, его плечо коснулось подушки рядом с ногой Майка – так близко, что Майк чувствовал его тепло сквозь одежду. – Да, – сказал Уилл наконец. – Так и есть.