Цветок под инеем

Первая неделя в поместье Камисато прошла как в тумане. Фую просыпалась, умывалась, завтракала с Аякой, потом возвращалась в свою комнату и сидела — смотрела в сад, перебирала струны кото (инструмент ей принесли на третий день, по личному распоряжению Аято — она узнала об этом от Юки и долго не знала, как относиться к такой заботе), читала свитки из библиотеки. Иногда она гуляла по саду, останавливаясь у пруда с карпами, и думала. Она много думала. О доме, который больше не был её домом. О матери, которая не писала. О будущем, которое было таким же туманным, как утренняя дымка над горами. И о нём — о муже, который был вежлив, но далёк, который завтракал у себя и ужинал чаще всего в городе или в своём кабинете. Они виделись почти каждый день, но эти встречи были краткими, почти случайными: в коридоре, в саду, у библиотеки. Аято кивал, спрашивал, не нужно ли ей чего, получал ответ «нет, спасибо» и уходил. Иногда он задерживался на несколько минут дольше — расспрашивал о самочувствии, о том, нравится ли ей еда, не слишком ли шумно по ночам. Фую отвечала односложно, боясь сказать лишнее, и каждый раз после такого разговора чувствовала странную пустоту в груди. Она хотела, чтобы он оставался дольше. И боялась этого желания. Аяка была её единственным лучом света в этом доме. Они завтракали вместе каждое утро, и Фую постепенно привыкала к болтовне младшей Камисато. Аяка рассказывала о тренировках (она занималась с мечом по два часа в день и гордилась своим прогрессом), о слухах в городе (она знала решительно всех сплетниц в Рито), о книгах, которые читала, и о своих мечтах. — Я хочу однажды увидеть Ли Юэ, — сказала она однажды, задумчиво жуя рис. — Говорят, там есть огромная гавань и корабли, которые уходят за горизонт, и никто не знает, куда именно. — И я хотела бы увидеть Ли Юэ, — тихо ответила Фую. — Но я никогда не покидала Инадзуму. — А я никогда не покидала Наруками, — вздохнула Аяка. — Брат говорит, что сейчас не время для путешествий. Но я верю, что когда-нибудь… — она мечтательно улыбнулась и вдруг сменила тему. — Кстати, о брате. Вы видели его вчера вечером? Фую покачала головой. — Он ужинал у себя. Я не стала его беспокоить. Аяка нахмурилась. — Он слишком много работает, — сказала она с лёгкой обидой. — Даже когда он дома, он в кабинете. Я надеялась, что с вашим появлением он станет чаще выходить к людям. Но, кажется, он только все усугубил. Фую ничего не ответила. Ей нечего было сказать. На четвёртый день Фую решилась взять на себя часть хозяйственных дел. Она разыскала экономку Мидори — ту самую, с острыми глазами и жёсткими складками у рта — и попросила показать ей книгу учёта расходов. Мидори удивилась. Потом смерила её долгим взглядом, словно оценивая, достаточно ли новая госпожа умна для такой работы, и наконец кивнула. — Следуйте за мной, госпожа. Книга учёта оказалась толстым фолиантом с множеством столбцов и иероглифов. Фую провела за ней два часа, разбираясь в цифрах, и поняла, что расходы клана Камисато были огромными, но очень аккуратно сбалансированными. Кто-то явно следил за каждой морой — и она догадывалась, кто этот «кто-то». Аято. Он держал всё под контролем. Даже расходы на еду и свечи. — Всё в порядке, госпожа? — спросила Мидори, когда Фую закрыла книгу и потёрла глаза. — Да, — ответила Фую. — Но я хотела бы предложить некоторые изменения. Например, закупка риса у южного поставщика обходится на пятнадцать процентов дороже, чем у северного. Если мы перейдём на северного, экономия составит… Она запнулась, внезапно осознав, что говорит. Дома, в поместье Химегиё, мать никогда не позволяла ей вмешиваться в финансовые дела. Она училась этому тайком — читала старые счета, которые находила в кабинете отца, тренировалась на них, мечтая однажды пригодиться своему мужу. Мидори смотрела на неё с новым выражением — не уважением, нет, скорее… интересом. — Я доложу Камисато-саме, — сказала экономка. — Это разумное предложение. Фую почувствовала, как в груди распускается маленький, робкий цветок гордости. Она пригодилась. Она сделала что-то полезное. В тот же вечер, после ужина (она снова ела одна), Юки принесла ей записку. Тонкая бумага, изящный почерк — женский. «Госпожа Фую, я слышала, вы изучали счета. Брат сказал, что ваше предложение было дельным. Я так за вас рада! Вы просто чудо. P.S. Завтра утром я покажу вам сад в полном цвету. Приходите в удобной обуви — будем гулять. Ваша Аяка» Фую улыбнулась и спрятала записку под подушку. На пятый день Аяка нанесла визит в кабинет брата. Это случилось ближе к вечеру, когда Аято разбирал очередную гору документов — прошения от торговцев, жалобы на бандитов в предгорьях, отчёт о состоянии порта Рито. Он не поднял головы, когда сестра вошла, только махнул рукой, приглашая садиться. — У тебя всё хорошо? — спросил он рассеянно. — Не нужно ли тебе денег на новое кимоно? — Нет, спасибо, — Аяка устроилась на подушке напротив и сложила руки на коленях. — Брат, я хочу поговорить о твоей жене. Аято поднял голову. — Что с ней? — С ней всё прекрасно. Слишком прекрасно, если честно, — Аяка наклонила голову, внимательно глядя на брата. — Она ходит в одних и тех же трёх кимоно уже пять дней. Я заметила. Домашние — бледно-лавандовое, небесно-голубое и светло-серое. Всё, что она привезла из дома Химегиё. У неё нет парадной одежды, достойной жены главы комиссии Ясиро. Аято отложил кисть. — Её вещи… — Её вещи скромны, брат, — перебила Аяка мягко, но настойчиво. — Слишком скромны. Я не хочу сказать, что она одевается дурно — нет, она прекрасна даже в простом кимоно. Но она теперь Камисато. На неё смотрят. Скоро начнутся приёмы, визиты, официальные церемонии. Ей нужен соответствующий гардероб. И домашний — чтобы чувствовать себя комфортно в этом доме. И для мероприятий — чтобы никто не посмел усомниться, что вы выбрали достойную жену. Аято молчал несколько секунд. Потом его пальцы — длинные, белые — начали выстукивать тихий ритм по столу. Он думал. — Ты права, — сказал он наконец. — Я не подумал об этом. — Он помолчал. — У тебя есть знакомые портные? — Конечно, — Аяка улыбнулась. — Но я думаю, ты хочешь сделать это сам? Аято посмотрел на неё долгим, непроницаемым взглядом. — Я распоряжусь, — сказал он. — Скажи мне размеры. Аяка назвала. Она была внимательной — заметила, какой длины у Фую плечи, какой объём талии, как ложится ткань на её хрупкую фигуру. Аято записал всё на отдельный лист бумаги, аккуратно, без единой помарки. — И, брат, — Аяка поднялась, собираясь уходить. — Не переусердствуй. Она не любит слишком ярких цветов. И еще ей идёт лавандовый. Она вышла, оставив Аято одного. Он сидел неподвижно, глядя на листок с размерами. Потом встал, подошёл к шкафу и достал толстую папку — каталоги лучших ткацких мастерских Инадзумы. Открыл на странице с шелками. Провёл пальцем по образцам. Лавандовый, сказала Аяка. «Слишком простой выбор», — подумал он. — «Жена главы комиссии Ясиро должна сиять». Он выбрал лучшие ткани: тёмно-синий шёлк с серебряными нитями (цвет клана Камисато), бледно-фиолетовый с вышивкой сакуры (её любимый, но более изысканный), белоснежный шёлк с голубым подбоем (для официальных приёмов), нежно-розовый с золотыми вкраплениями (Аяка говорила, что ей нужно разнообразие). И ещё — домашние кимоно из мягкого хлопка: серо-голубой, лавандовый, цвет утренней зари. И тёплый халат для холодных ночей. И несколько оби разных оттенков. И заколки для волос — шпильки с жемчугом, с аметистами, с маленькими подвесками в форме цветов сливы. Он заказал всё в одном месте — в лучшей мастерской Наруками, где шили для самой комиссии. Заплатил не глядя на цену. Сумма была огромной — он даже не взглянул на итог. Деньги не имели значения. Имело значение только одно: его жена не должна чувствовать себя чужой в этом доме. И никто, ни один гость, ни один сплетник не должен усомниться, что она достойна своего положения. Когда заказ был оформлен, Аято откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. «Почему я делаю это? — подумал он. — Это просто политический брак. Зачем мне тратить столько времени и денег на её гардероб?» Ответ пришёл сам собой — тихий, почти неслышный. «Потому что Аяка права. И потому что она… заслуживает». Он отогнал эту мысль и вернулся к документам. На шестой день после обеда в комнату Фую постучалась не Юки, а Мидори. — Госпожа, — сказала экономка с выражением, которое Фую не смогла прочитать. — Камисато-сама прислал для вас подарок. Его доставят через час. Он просит вас принять его в большой гостиной. Фую удивилась. — Подарок? Какой? — Я не уполномочена говорить, — ответила Мидори. — Но, смею заметить, он… значительный. Фую оделась в своё лучшее кимоно (небесно-голубое, единственное, которое она считала достаточно нарядным) и отправилась в большую гостиную. Аяка уже ждала там — с сияющими глазами и едва сдерживаемой улыбкой. — Ты знаешь, что происходит? — спросила Фую. — Догадываюсь, — ответила Аяка загадочно. — Смотри. В дверях показались носильщики — четверо крепких мужчин, несущих большие деревянные короба, обтянутые тканью. За ними шёл пожилой портной с измерительной лентой на шее и почтительным поклоном. — Госпожа Камисато, — он опустился на колени. — По поручению вашего супруга я имею честь представить вам ваш новый гардероб. Всего двадцать три комплекта: двенадцать повседневных кимоно, семь для официальных приёмов, два для чайных церемоний и два тёплых халата. А также аксессуары — оби, заколки, веера, поясные подвески. Если что-то не подойдёт по размеру, я внесу правки в течение двух дней. Фую смотрела на короба, не в силах вымолвить ни слова. — Откройте, — велела Аяка носильщикам. Они открыли. И Фую увидела. Тёмно-синий шёлк, переливающийся серебром — как ночное небо в звездах. Бледно-фиолетовый с вышитыми цветами сакуры — каждый лепесток был сделан вручную, с такой тонкостью, что казался живым. Белоснежный шёлк, мягкий как облако, с голубой подкладкой — цвет воды и неба одновременно. Нежно-розовый, с золотыми нитями, вплетёнными в узор. Хлопковые кимоно пастельных тонов — простые, но изысканные, такие удобные, что Фую захотелось надеть их прямо сейчас. Она медленно подошла к коробам. Провела пальцами по ткани. Шёлк струился под её прикосновением, холодный и гладкий, как вода. Она никогда в жизни не держала в руках такой дорогой материи. — Это… всё это для меня? — спросила она осипшим голосом. — Всё, госпожа, — подтвердил портной. — Камисато-сама лично выбирал каждый отрез. Он особенно просил передать, что если вам что-то не понравится, он закажет новое, в других цветах. Но он надеется, что эти придутся вам по вкусу. Фую повернулась к Аяке. Та улыбалась — тепло, немного смущённо, будто сама была причастна к этому чуду. — Я попросила его, — призналась Аяка тихо. — Но он… он сделал гораздо больше, чем я ожидала. Это всё его решение. Он сам выбирал ткани. Он никогда не выбирал ткани для женщин, Фую. Никогда. Даже для меня. У Фую перехватило дыхание. — Я… я должна поблагодарить его, — сказала она. — Где он? — В своём кабинете, — ответила Аяка. — Но не сейчас. Он просил не беспокоить его до ужина. Может быть, за ужином? Фую кивнула, сжимая в руках край тёмно-синего кимоно. Она простояла над коробами ещё полчаса, перебирая каждую вещь, разглаживая складки, вдыхая запах нового шёлка. Юки помогала ей примерять — размеры подошли идеально, будто портной сшивал их по слепку её тела. Фую не знала, что Аяка в деталях описала брату её фигуру, а он передал эти замеры портному с точностью до миллиметра. Вечером, перед ужином, она надела одно из новых домашних кимоно — лавандовое, мягкое, с длинными рукавами, которые красиво струились при каждом движении. Юки заколола её волосы новой шпилькой — простой, из серебра с маленьким аметистом. Фую посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Из отражения на неё смотрела не робкая дочка обедневшего клана Химегиё. На неё смотрела Камисато Фую — жена главы комиссии Ясиро. Женщина, которую одели в шёлк и серебро, как куклу. Но внутри она чувствовала себя всё той же испуганной девочкой. Она отправилась к столовой, где Аято иногда ужинал, когда был дома. Сегодня он был дома. Он уже сидел за столом, когда она вошла. Перед ним стояла чашка чая и тарелка с рисом — он ждал, не начиная без неё. Увидев Фую, Аято на секунду замер. Его взгляд скользнул по её новому кимоно, по шпильке в волосах, по лицу — такому же бледному, как всегда, но с лёгким румянцем на щеках. Он не сказал ни слова. Но его глаза… его глаза изменились. Стали глубже, темнее, и в них мелькнуло что-то, чего Фую не могла назвать. — Вы прекрасны, — сказал он наконец. Просто. Без лишних комплиментов. Как факт. Фую опустилась на колени напротив него и поклонилась. — Спасибо вам, Камисато-сама, за подарок. Это… слишком щедро. Я не знаю, заслужила ли я такое. Аято взял палочки для еды. — Это не награда, — сказал он. — Это необходимость. Вы — моя жена. Вы должны выглядеть соответственно. И… — он запнулся на секунду, что было на него не похоже. — И вы действительно прекрасны. Мне не нужно было тратить столько денег, чтобы понять это. Фую почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она опустила глаза, боясь, что он увидит в них слишком много. — Вы очень добры, — прошептала она. — Я не добр, — ответил Аято, начиная есть. — Я просто честен. Они поужинали в тишине. Но это была другая тишина — не такая тяжёлая, как в первые дни. В ней чувствовалось что-то новое, хрупкое, как первый лёд на луже. То, что могло растопиться от одного неосторожного слова. Или превратиться в нечто большее. После ужина Аято поднялся первым. — Если вам что-то не понравится из одежды, — сказал он, стоя в дверях, — скажите. Я закажу другую. — Всё прекрасно, — ответила Фую. — Слишком прекрасно. Я… я даже не знаю, что надеть на завтра. Аято посмотрел на неё долгим взглядом. И вдруг уголок его губ дрогнул — впервые за всё время в настоящей, не дежурной полуулыбке. — Лавандовое, — сказал он. — Оно вам идёт больше всего. Он вышел. Фую осталась сидеть за столом, прижимая ладони к горящим щекам, и чувствовала, как её Крио Глаз Бога пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу. «Лавандовое», — повторила она про себя. — «Он заметил. Он запомнил. Он выбрал сам». И в груди распустилось что-то тёплое — опасное, запретное, сладкое. То, чему не следовало появляться в браке по расчёту.