Основание. Часть 4.

Покойный граф Артур Лакруа оставил после себя долги и троих детей. Старшей дочерью была леди Мария Арабелла Лакруа — незамужняя, сорокапятилетняя дама с ранней сединой и тонкими, всегда поджатыми губами. Выражение лица чаще всего надменное, взгляд презрительный. Средняя дочь — сорокадвухлетняя леди София Элоиза Доблер, с более мягкими, даже безвольными чертами лица и характера, была замужем за Винсентом Доблером, но детьми так и не обзавелись. Они жили в своё удовольствие, порой на широкую ногу. Её супруг — нувориш и выскочка, женившийся на графине в надежде войти в высшее общество, то и дело проворачивал какие-то мутные делишки с приятелями из прошлой жизни. И младший сын — сороколетний граф Джордж Артур Лакруа, отец задержанного Джеймса Лакруа, был женат на Ирен Лакруа — властной, холодной женщине, любившей только своего мужа и сына. Джордж никогда особо сыном не занимался и не интересовался им. Деньги, титул и имущество были его главной целью и проблемой. Поэтому не удивительно, что единственный наследник в третьем поколении — Джеймс — был так сильно привязан к дедушке, хотя и видел, как много старый граф тратит на карты и скачки. Иногда «специальные люди» букмекерских контор буквально осаждали их поместье или дом в Анк-Морпорке на Королевском проспекте. Иногда кто-то присылал угрозы. Правда, хитрый и весьма дерзкий Винсент Доблер всегда находил деньги, чтобы выкрутиться из долгов. Со временем родственников перестали волновать вопросы, где именно Винсент добывает средства — лишь бы они были. И Винсент пользовался этим. Он стал их неофициальным источником финансовой стабильности. И, разумеется, требовал за это благодарности. Ваймс пригласил на беседу Марию Лакруа в свой кабинет. Его бесило, что если подозреваемые имеют титул, то их нельзя сразу посадить в камеру и мариновать там, пока отсутствие комфорта не заставить говорить. Более того, они наняли адвоката. Хотя до этого утверждали, что на законника для пойманного с поличным Джеймса Лакруа у семейства денег нет. Худой мужчина по имени Клайв Дж. Слиптон в костюме с иголочки и сдирающий по сто долларов в час (спасибо, что не сто пять), сидел рядом с высокой, прямой как палка женщиной с весьма кислым и презрительным лицом. — Итак, — неторопливо начал он, листая блокнот Моркоу. — Леди Лакруа, позвольте задать вам несколько вопросов. Мария позволила, сдержанно кивнув, потому что перед ней сидел не простой командор, а сэр Сэмюэль. — Скажите, — продолжил Ваймс, — вы знали, чем занимался ваш племянник Джеймс в последние недели? — Конечно, нет, — ответила Мария. Ее голос походил на голос строгой учительницы — сухой, официальный, практически без интонаций. — Я не лезу в дела брата. — Леди Лакруа, вы знали, что после смерти вашего отца его долги и обязательства по их выплатам легли на вас? — Я узнала об этом только после того, как нам огласили завещание, — фыркнула она и взглянула на адвоката. — В дела моего отца я тоже никогда не лезла. — А на что же вы жили, содержали дом и обслугу? — Командор Ваймс, — вмешался адвокат, — подобные вопросы имеют отношение к расследованию по делу Джеймса Лакруа? Если нет, то мы не будем отвечать. — Ваш племянник вламывался в дома, искал контрабандные бриллианты, которые были украдены у клатчского эмира, — продолжил Ваймс, глядя на адвоката, но не отвечая на его вопрос. — И информацией об этих бриллиантах с Джеймсом поделился Артур Лакруа. — Мы позволили вам обыскать наше поместье, — высокомерным тоном, задрав подбородок, сказала леди Мария. — Мы пустили вас не для того, чтобы теперь сидеть здесь и выслушивать обвинения. — Я еще никого не обвинял, миледи, — с кривой улыбкой ответил Ваймс. — Я лишь пытаюсь узнать, откуда вашему отцу было известно о бриллиантах в стульях? Может быть, вы слышали какие-то разговоры, видели какие-то бумаги? Или посторонних людей в доме? — Нет, — поджав тонкие губы в трубочку, презрительно и гневно ответила Мария. — Я же сказала вам: я не лезла в дела отца и родственников. — Но у вас же были деньги? — Командор Ваймс, — снова встрял Слиптон. — Либо предъявите обвинение моей клиентке, либо мы уходим. Мария Лакруа поспешно поднялась. Она вышла так же, как и вошла, — молча и глядя на Ваймса свысока. В ее мыслях плескалась досада: и отчего этого человека наградили рыцарским титулом? Ваймс вздохнул, потёр глаза. Без доказательств, без свидетелей он действительно ничего не мог предъявить ни одному из детей старого графа. Примерно то же самое повторилось Софией Доблер. — Командор, — начала леди София, — мы и вправду ничего не знали! Мы, конечно, давно знали, что отец заядлый игрок и постоянно тратит почти все деньги. Но меня это практически перестало волновать, когда я вышла замуж за Винсента. Он моя опора, — и тут она осеклась, взглянув на адвоката. Ваймс заметил. — Вы видели в доме каких-либо подозрительных людей? Посторонних? Может, какие-то бумаги, чеки? — почти монотонным голосом спросил он. — Посторонние люди к нам приходили, только когда мой отец должен был кому-то крупную сумму, — теребя носовой платочек в руках, ответила София. — Но я не лезла в эти дела. Я, конечно, позже узнавала, что опять новые долги. Но я никогда не спрашивала. Потому что мой супруг посоветовал мне держаться подальше. — Поправьте меня, если я неправильно понял, — проговорил Ваймс, внимательно глядя на неё, — вы и ваш супруг стараетесь быть независимыми от дел вашего отца, так? — Командор Ваймс, — мистер Слиптон, похоже, был слегка раздражён, — вам есть что предъявить леди Софии Доблер? Нет? Тогда мы уходим. — До свидания, командор, — напоследок сказала леди София. — Я так надеюсь, что с Джеймсом всё обойдется. Ваймс кивнул и, когда после них закрылась дверь, скрипнул зубами. Если бы не растреклятый адвокат! Впереди был ещё один допрос Джорджа Лакруа, но Ваймс решил перекурить. Он выдыхал дым в открытое окно, сжимая в ладони портсигар. Края впивались в кожу. Скорее всего, допрос отца Джеймса тоже ничего не даст — адвокат не позволит. Но Джордж является заинтересованным лицом, ведь его сыну грозит тюремный срок. Ваймс с силой раздавил окурок в пепельнице и шагнул к двери. Когда все снова расселись, адвокат заговорил первым. — Командор Ваймс, если вам нечего предъявить моему клиенту, то я попрошу и сейчас не тратить наше время впустую. Ваймс махнул на него рукой, даже не взглянув. Слиптон побагровел, насупился и уже собрался что-то сказать, но его перебили. — Милорд, вы знали, чем занимается ваш сын? — Ваймс смотрел только на графа Лакруа. — Нет, командор, не знал, — спокойно ответил граф и покачал головой. — Бедный мальчик, он ещё так молод, так наивен. Старик что-то ляпнул в бреду, а Джеймс тут же побежал искать. Граф Лакруа отличался от своих сестёр. Он был сдержан, осанист, но не холоден и не выказывал презрительности. Казалось, что арест его единственного сына его действительно печалил. Ваймс помолчал. — Часто ваш отец попадал в различные неприятности? — Часто — не то слово, — невесело усмехнулся Джордж. — Бывали дни, когда мы уже паковали всё самое ценное в ожидании, что дом вот-вот отберут. — Артур Лакруа всегда таким был? — Ваймс понимал, что эти вопросы ни к чему не ведут, но ему хотелось понять ту напряжённую атмосферу, о которой рассказал Джеймс на допросе. — Нет. Когда была жива наша мать, отец был совсем другим. Её смерть надломила его. Отец стал искать утешение в выпивке и в картах, а затем и в скачках, — Джордж вздохнул. — Мы не знали, как ему помочь. — Почему вы думаете, что Артур Лакруа бредил, когда говорил Джеймсу о бриллиантах? Ведь судя по тому, что вы рассказали о вашем отце, он был азартным человеком. Он вполне мог впутаться в это дело, чтобы расплатиться с долгами. Голос Ваймса был мягким, сочувствующим. Словно два старых друга жалуются друг другу на нелёгкую жизнь. — Последние три месяца отец никуда не выходил из дома, — граф начал крутить обручальное кольцо на пальце. — Точнее, я не видел, чтобы он куда-то выходил. — Кто-нибудь из посторонних был или, может быть, старые друзья навещали его? — всё так же спокойно спросил Ваймс, отмечая, как напряженнее становится лицо Лакруа. — Нет, командор, дальше сада он не выходил. — Может, подозрительные письма или счета? — Нет, не припомню, — Лакруа покачал головой, взглянув на адвоката. — Поймите, милорд, я пытаюсь вам помочь, — вкрадчиво продолжил Ваймс. — Вашему сыну грозит реальный тюремный срок. Гильдия Воров может раскрутить это дело, потому что проникновение со взломом — только их прерогатива. Вы и сами знаете, что в этом случае у Стражи связаны руки, ведь таковы законы нашего города. И я уверен, что вы не хотите ломать судьбу сына и марать вашу репутацию. Адвокат вскинулся, раскрыв рот, но Ваймс глянул на него до того тяжёлым и угрожающим взглядом, что тот в изумлении умолк. — Что вы знаете о бриллиантах, лорд Лакруа? Помогите нам, и я сделаю так, что Гильдия Воров не станет впутываться в дело вашего сына, — тихим голосом закончил Ваймс. Джордж Лакруа молчал, сцепив пальцы, унизанные перстнями, на животе. Он не смотрел на красного лицом адвоката. Почесал висок. — Во-первых, — начал он, взвешивая каждое слово. — О бриллиантах я узнал из этого глупого журнала, который Мария притащила в дом. Она любит городские сплетни. Я не поверил ни единому слову, сказанному в статье. — Но в этом журнале было напечатано и про вас, не так ли? — осторожно заметил Ваймс. Лакруа фыркнул, почти так же, как и его старшая сестра Мария. — Об этом знает весь город. Букмекерские конторы, кредиторы и ростовщики — у этих людей языки без костей. — Понимаю, — хмыкнул Ваймс. — Им плевать на чужое горе и проблемы. А уж такому дешевому журнальчику и подавно — им подавай сенсацию. — Вот именно, — согласился Лакруа, его лицо ожесточилось, стало напряженным. — Мало нам было, когда мы узнали, что остались с долгами, так это ещё и наружу вышло. Ваймс дал ему полминутки, чтобы успокоиться и взять себя в руки, а затем спросил: –А что во-вторых, лорд Лакруа? — Во-вторых, да, — отец любил гулять именно ночью. Говорил, что ночью воздух свежее. И однажды он вернулся в весьма приподнятом настроении. — Вы не спросили, в чём дело? — Нет, — Лакруа нахмурился. — Мы поссорились накануне. Поэтому я не стал спрашивать. Ваймс кивнул. Он чуть подался вперёд, будто хочет доверить графу какую-то тайну и произнёс: — Поймите, милорд, ваш отец не мог провернуть такое дело в одиночку. Это не простые неизвестные камни — они были украдены у клатчского эмира. И ещё, — он сделал паузу, — суд присяжных может не поверить, что ваш сын искал бриллианты, думая, что они принадлежат только ему. Они могут посчитать его конечным заказчиком. И тогда долгий срок в Танти — покажется благословением, в отличие от виселицы. Вашему сыну придётся расплачиваться за чужие преступления собственной жизнью. — Командор Ваймс! — Слиптон вскочил на ноги. — Вы оказываете давление на моего клиента! — В самом деле? — Ваймс поднял голову. — Я лишь обрисовал некоторые варианты. — Мы уходим, лорд Лакруа! — адвокат встал между командором и графом. — И ещё, командор, вы больше не можете вызывать моих клиентов ни на допросы, ни на «беседы», как вы это называете, без веских на то доказательств. Ваймс смерил Слиптона взглядом, говорящим «Проваливай уже, гаденыш». Лорд Лакруа, уже взявшись за ручку двери, на секунду замер, но так и не обернулся. Комнадор закрыл за ними дверь. Он был уверен: Джордж знает больше, чем сказал. Капрал Шнобби Шноббс уже битый час ошивался на углу Короткой и улицы Богов. Как полагается, он отыскал адрес той каморки, в которой печатался новостной журнал, но заходить не стал. Во-первых, если стражник начнёт расспрашивать об источниках просто так, без веских причин, то ему вряд ли что-то скажут — сошлются на анонимность: мол, знать не знаем, нам присылают анонимные письма. А во-вторых, он был Шнобби. Вместо этого он купил две сосиски в тесте у Достабля и, устроившись на каком-то старом, воняющим рыбой ящике, принялся наблюдать. Хлипкие двери на ржавых петлях то и дело открывались и закрывались. Вот гном притащил здоровенную пачку бумаг, затем вышел человек, унося с собой уже отпечатанные листки. А вот этот тип слишком хорошо одет и разговаривает правильно, будто большая шишка. И тут сбоку из переулка раздалось ворчание: — Хнарк! Тысячилетняя креветка и моллюск! Боги прокляли эти верёвки. Море не разверзлось. Хнарк! Харк! Шнобби проводил взглядом старикашку Рона. Старикашка Рон был бормотун и состоял в Гильдии Попрошаек. Он никогда не говорит что-то связанное и осмысленное и может полчаса плестись за вами, орать в спину всякий бред, пока не получит пенни, а то и полдоллара — лишь бы отстал. Старикашка Рон подошёл к каморке и нырнул внутрь. Интересно, подумал Шнобби, чего Рон может там делать? Он же даже поздороваться толком не может. Капрал стал ждать. Минут через пятнадцать старикашка Рон вышел, считая на своей ладони — наверное, самой грязной в мире — несколько монет. Он согнулся, спрятав деньги куда-то в складки своей одежды (половина из них просто волочилась по размякшему снегу мостовой) и снова нырнул в переулок. — Десница тысячелетия и моллюск! — бормотал Рон. — А я говорил им, я говорил, что края острые, края обрываются. Хнарк! Шнобби последовал за ним. — Эй, Рон, — окликнул он его. — Глянь, чо у меня есть. — Миллиниум и черти! — воскликнул старикашка Рон, глянув на сосиску в тесте и протягивая руку. — Что мы сделали, что сильные вместе будили в Молли живых? — Слышь, Рон? — Шнобби осмотрелся по сторонам. — А чо ты там делал? За чо они тебе кругленьких отвалили? Рон не сводил глаз с булки. — Связи боги прокляли! Мы стали их водой, — ответил Рон. — Да ну? — не поверил Шнобби и понюхал сосиску в тесте. — А это, ты не знаешь, кто печатникам про камушки стукнул? — Кастрюли и ложки, монеточки, монеточки. Хнарк! Десница тысячелетия и креве… — Ну, не хочешь — не говори, — перебил его Шнобби и открыл рот, чтобы откусить булку. Старикашка Рон схватил его за руку. — Рыбки-то плавают, туда-сюда, туда-сюда, — быстро заговорил он. — Рыбки сидеть не стали, им не влезло в рот-то, хнарк! Им бы брать, а они на дно, слышь! А я им говорил, я говорил! А второй-то, свистящий, теперь ил собирает, теперь воды над ним кач-кач. Дай сосиску, паршивец! Шнобби отдал. — А труп где? — спросил он. — На пне барском, хнарк! — Слышь, Рон, смотри, чо у меня ещё есть? — Шнобби достал доллар. — Кто камушки должен забрать? — Десница тысячелетия и долбаный моллюск! — запричитал Рон. — Ну варишь, ну варишь! Рыбки туда-сюда, туда-сюда. Хнарк! — Рон, глянь, доллар исчезает, — раздражённо бросил Шнобби, ему уже надоело напрягать мозги. — Паршивец! Я говорил, я говорил! Ну варишь, ну варишь! Анк! Анк! Гони монету. Деньжата-то рекой. — Сильно богат? — Шнобби выудил бычок «Панч Нуара» из-за уха. — А Лакруа тогда чо? — Хнарк! Миллениум и летучая мышь! Влиятели старые, тело новое. Кому камни на шею, капрал, а кому — монеточки, монеточки! Шнобби ухмыльнулся и отдал старикашке Рону. Теперь капрал было что рассказать Ваймсу. Шнобби довольный отправился в участок. Синие сумерки окутали Анк-Морпорк, холодный ветер пронизывал до костей. К Оперному театру съезжались кареты. Ваймс снова стоял у окна и курил, глядя как разряженные дамы и господа степенно поднимаются по лестнице театра. Попрошайки тёрлись у стен. Повсюду зажигают уличные фонари. Кабинет Ваймса погрузился в синий мрак. Он не топил камин, не зажёг свечей. Он думал. Джордж Лакруа лгал. Лгал, когда говорил, что прочитал о бриллиантах в журнале. Лгал про ночную прогулку по саду своего отца. Лгал, что не знает, откуда у семьи деньги. Держался Лакруа, конечно, хорошо. Но недостаточно, чтобы Ваймс не заметил, как тот крутил обручальное кольцо. И адвокат тоже знал, что Лакруа лжёт. Потому и всполошился — знал, что дача ложных показаний и препятствование расследованию карается законом. Покойный Артур Лакруа постоянно ставил свою семью в неудобное положение долгами, но никто не хотел лезть в его дела? Ну да, ну да. Сто раз такое слышали. Что Мария, что София — не лезли и ничего не знают. Смиренно принимают удары судьбы и не рыпаются? Ждут, пока обеднеют окончательно и всё потеряют? В дверь постучали. И не вошли, ждали. — Входи, младший капрал, — сказал Ваймс, отворачиваясь от окна. Он чиркнул спичкой и зажёг одну свечу. Шельма никак не могла понять, как командор узнаёт, что это именно она. — Сэр, мне кажется, я кое-что нашла, — сообщила она, держа в руках тетрадь покойного Лакруа. — Показывай, — сказал Ваймс. Он очень надеялся хоть на какую-то зацепку. — Поглядите сюда, — Шельма раскрыла тетрадь и поднесла свечу ещё ближе. — Вот здесь. Старые записи, чернила побледнели. И вот новые, совсем свежие. — Ну? — немного разочаровавшись, произнёс Ваймс. — Это я видел. — Сэр, это не почерк Артура Лакруа. Ваймс перевёл взгляд с записей на неё и обратно. — Вся тетрадь, начиная с записей десятилетней давности, — Шельма указала на дату на первой странице, потом перелистнула на последнюю, — и заканчивая вот здесь, сделаны одним почерком. Но свежие написаны другой рукой. Хотя кто-то очень постарался, чтобы письмо было похожим, сэр. — Как ты догадалась? — Ваймс был поражён и обрадован одновременно. — Ну, во-первых, сэр, завитушки буквы «у» разные. У Артура они плавные, всегда круглые. А вот эти с уголками. И у буквы «в» тоже. Такие завитки — как суть. Можно изменить внешность, стать похожим, но нельзя стать кем-то полностью. Ваймс пригляделся. Различия действительно имелись. — И ещё нажим, сэр. — В каком смысле? — Десять лет назад рука Артура была твёрдой. Точки и палочки от буквы «р» видны с другой стороны. Ближе к своей смерти его рука ослабла — он даже не до конца выводил буквы. Видите? — А свежие записи сделаны уверенно, с нажимом, — согласился Ваймс, уткнувшись в тетрадь чуть ли не носом. — Чёрт возьми, Шельма, ты права. А как похоже написано, ты глянь. Я б и не отличил. Шельма скромно улыбнулась. — Сэр, если вы достанете мне образцы почерка каждого Лакруа, то я смогу провести сравнительный анализ. Ваймс глянул на неё, почесав щетину, поразмыслил с минутку и кивнул. — Что-нибудь придумаем, — сказал он. — Главное, чтобы адвоката рядом не было. В дверь снова постучали. — Входи, Шнобби, — со вздохом пригласил Ваймс. Он знал, что это Шноббс, поскольку даже стучал тот как-то воровато, будто проверял, есть ли кто в кабинете, чтобы потом протиснуться, пошарить в ящиках или в пепельнице. — Сэр, вы щас офигеете, — с порога заявил он. — Я такое узнал! Ваймс достал из портсигара две тонкие сигары «Панч Нуара», протянул одну Шнобби, другую прикурил сам. И выжидательно посмотрел на капрала. — Короче, про брюлики и этих Лакруа в журнальчик старикашка Рон донёс, — Шнобби с упоением нюхал сигару. — В самом деле? Это печатники тебе сказали? — Не, я с ними даже говорил. Мёрз там, смотрел, кто заходит, кто выходит, а тут, прикиньте, сэр, заходит Рон, а потом выходит с монетами в руке. Ну, я за ним. Спрашиваю, чо ты там делал? А он мне: сплетни мол рассказывал. Ну я ему сосиску в тесте предложил, про камни спрашиваю, а он говорит, за стульями никто не пришёл, потому свистящего убили, и он на дне. И старый приятель с новым делом залёг на дно — видать, тоже не хотел в реке плескаться. — Шнобби наконец прикурил от свечи. — Я ему, типа, Рон, а чо с Лакруа? А он мне — за доллар, сукин сын, только сказал! — что кто-то из Лакруа со старым приятелем в новое дело зашли. Что приятелю брюлики, а Лакруа — типа деньжата. Ваймс обдумал сказанное, перебрал всё в голове. — Свистящий? — спросил он через некоторое время. — Кто-то, кто свистел? — Да фиг его знает, сэр, — Шнобби глубоко затянулся и принялся пускать колечки. — Может, фамилия такая. — Так старикашка Рон видел труп? — Получается, что так, сэр. Или, может, само убийство. — Вот как?.. — протянул Ваймс, глядя перед собой в одну точку. — Что ещё? — Он бормотал что-то про Анк, но я не смог расшифровать. Сказал только, что деньжата рекой текут. Скорее всего, имел в виду кого-то богатого. Ваймс кивнул. Кто-то в Анк-Морпорке заказал бриллианты эмира. И плывёт по трупам. Он посмотрел на Шельму и Шнобби. — Хорошая работа, молодцы. Можете идти. Шнобби, принеси кофе, — и тут же уточнил: — Из нашего кофейника. Ваймс так и не затопил камин. Он ещё с полчаса посидел в кресле, то глядя на записи Артура Лакруа, то обдумывая сказанное Шноббсом. В пальцах — зажатая кружка. Значит, старикашка Рон видел, как кого-то топят в реке. Или слышал от своих приятелей-бродяг. Тот, кто должен был встретить груз? Его убили — и поэтому он его не забрал. Но как тогда «кто-то богатый» получит свои бриллианты? Артур Лакруа должен был забрать груз и потом отправить камни заказчику? Кто-то другой? Или есть ещё один человек? Они залегли на дно, потому что в журнале появилась статья о бриллиантах эмира. Старикашка Рон что-то слышал. Рон — необычный, но вполне достоверный источник новостного журнала. Никто не воспринимает его всерьёз. Все думают, что он безумен — что, вообще-то, правда — но Рон вполне способен запомнить дурацкие названия трёх бриллиантов и сообщить их печатникам. Ваймс нашёл миссис Полипп, та сидела в дежурке на старом диване и вязала. Рядом с ней спал Вишенка, а в ногах — щенок. Пять минут спустя он отправился на кладбище Мелких Богов, сжимая в руке клубок ярко-голубых ниток. Могилу миссис Тибб он отыскал не сразу. Её занесло снегом, но край деревянной доски с именем и датами в изголовье торчал на поверхности. Было темно, на башнях пробило восемь вечера. На могиле не оказалось венка из цветов. Ваймс достал клубок и положил возле доски, не зная, правильно ли он поступает. Может быть, она держала его в руках. Может, она хотела что-то связать из этих ниток. Теперь её лавка перестанет существовать. Но пряжа пойдёт на носки, шарфы и шапки для стражников. Ваймс стоял и думал о том, что миссис Тибб прожила остаток жизни одна. Наверное, она любила кого-то. Держалась как могла. Даже щенка завела. Или приютила. Он тоже мог быть в одиночестве. Как и всегда. До Хэвлока. Вдруг ярко вспыхнуло воспоминание о вчерашней ночи. О том, как Хэвлок прижимался к нему, как будто не хотел отпускать, как шептал его имя, как гладил шрамы на коленях Сэма. Ваймс взглянул на свою руку в кожаной перчатке. Он сунул её в карман и сжал — как сжимал руку Хэвлока. Тоска, тёмная и тяжёлая, в его груди сменилась на другую — щемящую, нежную. Она распирала рёбра изнутри, словно там было мало места. Ваймс не замечал, что вновь пошедший снег ложится на плечи. На неосвещенном кладбище было тихо и спокойно. Раньше он не выносил подобного. Он бы сорвался, побежал в гущу шумных городских улиц, или стоял бы в тени, слушая дождь. Но не себя. А теперь он слышит. И может это выдержать. Хэвлок научил его этому? Или Ваймс сам изменился, чтобы быть рядом с ним? Он не знал. Сэм с сожалением подумал об ужине, на который он сильно опоздает. Потому что есть дело. Потому что работа не ждёт. Но он был уверен, что Хэвлок поймёт. Ведь они договорились, что какими бы ни были обстоятельства, Сэм должен возвращаться в спальню. И Сэм хотел возвращаться. Эта небольшая, но уютная комната стала его убежищем. Где он может спрятаться от всего мира. Где весь мир сводится к одному — к Хэвлоку. Ваймс помнил те слова, которые глушил и глотал, не в силах их произнести. Он не знал, сможет ли когда-нибудь сказать их ему. Не знал, что будет, если скажет. Но он чувствовал, что они — правда. А значит и всё между ними — правда. Всё по-настоящему. Не наваждение. Не влечение. Хотя и влечение — безумное, яркое, неутолимое — тоже… Такое, что, оказавшись рядом, уже нельзя не прикоснуться и остановиться. Оставляя глубокие следы в снежном покрове, Ваймс медленно побрел к воротам, вышел на улицу Искусных Умельцев и не спеша отправился в Тени. Ему не хотелось вновь пробираться по темноте Теней вместо того, чтобы сидеть в тёплой уютной спальне, ужинать с Хэвлоком, говорить о пустяках или молчать о важном. Но он продолжал идти, зная, что на Поддельно-самогонной улице, хоть и не ждёт, но примет и, возможно, даже не пристрелит Харви. Ваймсу было о чём поговорить с ним. Ваймс не знал, что сквозь толстый слой снега на могиле миссис Тибб через полчаса проклюнутся цветы. Подснежники с необычными нежно-голубыми бутонами. Ветинари сидел за столом в своём кабинете. Дверь бесшумно отворилась, скользнула тень. Ветинари оторвался от бумаг и посмотрел на Уилфри. Тот покачал головой — командор ещё не пришёл. Тогда патриций зажёг ещё пару свечей и продолжил работать. Дверь закрылась. Он остался один. Остановившись на короткое мгновение, едва слышно вздохнул, провёл большим пальцем по лохматому оперению пера и погрузился в чтение документов. Думминг Тупс сделал новую запись в блокноте. Придётся рассказать аркканцлеру об ещё одной аномальной вспышке. Аркканцлер будет в бешенстве. Сегодня утром, настраивая омнископ и так ничего не увидев, Чудакулли пригрозил: если подобное повторится снова, то он лично найдёт какое-нибудь заклинание и не оставит от того, кто вздумал баловаться магией, даже кучки пепла. Тупс посмотрел на таумометр, который испускал слабый цветочный аромат, почесал карандашом в затылке и решил придержать новость до утра. Надо же и Тупсу когда-нибудь высыпаться. И к тому же, ещё ни одна аномалия не принесла никакого вреда. А аркканцлер, по мнению молодого Тупса, просто бесится, что что-то происходит без его ведома. На Поддельно-самогонной улице горел всего лишь один фонарь — у складских ворот. Возле них стояли три повозки. Грузчики таскали ящики, слышалось позвякивание стекла. Ваймс притаился в тени дверного проёма старого, покосившегося дома. Ждал. Через полчаса все три повозки отъехали, рабочие, пошатываясь, разошлись, Ваймс взглянул на часы: почти десять вечера. Он постучал. — Проваливай! — послышался голос изнутри. — Харви, это я, — устало проговорил Ваймс. Дверь приоткрылась. Сначала показался кончик арбалетной стрелы, затем нахмуренный глаз. — Сэми? — удивлённо спросил Харви и распахнул дверь. — Сэми! Давай, проходи. Харви широко улыбался. Шрамы расползлись в разные стороны, превращая улыбку в оскал. В комнате было темно, но в глубине, за коридорам, виднелся свет. — Пошли туда, — указал Харви в сторону освещённой комнаты. — Я тебе чего-нибудь плесну. В задней комнате царил беспорядок. Вещи разбросаны, посуда встречалась в самых неожиданных местах. Стопки бумаг и накладных свалены возле разобранной кровати. Ваймс уселся в старое засаленное кресло, убрав одежду на спинку, и устало потёр лоб. Харви пихнул ему в руку чашку чая — по всей окружности проходила трещина, сколы прерывали истёртую золотую кайму. Ваймс сделал глоток. Харви цедил виски, сидя на кровати поверх давно не стиранной простыни. Через минуту он сказал: — Слышал, мальчишка отплыл. — Отплыл, — подтвердил Ваймс. — Нашли его у миссис Торт. — Да уж, такому в городе не место, — Харви невесело ухмыльнулся. — Видал я его холёные пальчики. Видно, ничего тяжелее золотой монеты в руках никогда не держал. Ваймс промолчал. — Слушай, Сэми, — Харви вдруг осклабился. — А та девчонка, блондинка… а? До чего хороша! — Харви, она оборотень, — хмыкнул Ваймс, — да к тому же предана капитану Моркоу. Харви махнул рукой. Ваймс помнил, что Харви всегда был падок на красивых женщин. Его мало интересовало, замужем они или нет. И вряд ли будет интересовать, оборотень она или нет. Но Ваймс не стал уточнять. — Слышал про бриллианты? — прямо спросил он. Харви расхохотался. — А то! «Пустынный фаллос» и «Розовая киска». Ты глянь, а у клатчиашек есть чувство юмора! — он отпил из стакана, хрюкнув в него от смеха. — Слышал, Сэми, слышал. — Не знаешь, кто заказчик? — Ваймс прятал кривую улыбку, делая глоток чая. Харви вздохнул. Он не был контрабандистом в прямом смысле. Он ничего не крал. Его основным бизнесом, для прикрытия, — предоставление складского помещения и доставка бутылок с виски и вином по точкам продажи в Анк-Морпорке. Но помимо этого Харви занимался перевозками: приезжал, грузил ящики или свёртки, уезжал и вручал груз, не задавая лишних вопросов. В большинстве случаев он не знал, что перевозит — и этим был ценен. Но Харви уже было за сорок, он вырос в Тенях — он умел узнавать, не задавая вопросов. — В Анк-Морпорке много богатых людей, — неопределённо ответил Харви. — Но не все они дамы и господа. Найдутся и те, кто побогаче Вентури или Растленов. Не скажу за леди Овнец, там счета уже давно семизначные. — Новые богачи? — спросил Ваймс. — Нувориши, Сэми, — кивнул Харви, его лицо раскраснелось от алкоголя. — Новые строительные компании, которые строят коттеджи за стенами города, к ним присоединяются новые банки. Вместе делают дело, продают дома, а через три месяца их нет. Они объявляют себя банкротами и валят в другой город, проворачивать то же самое. Как бабочки-однодневки. — Но чтобы разбогатеть настолько, чтобы заказать кражу камней, быть однодневкой недостаточно, — сказал Ваймс, глядя перед собой. Он слышал эти истории не раз, но финансовые войны — не его стезя. Обычно в таких делах он только ловил неудавшегося мошенника и доставлял в тюрьму. — Нужно стоять гораздо крепче на ногах. Харви посмотрел на него красными, но цепкими глазами. — Именно, Сэми, — он ухмыльнулся. — Ты приглядись к таким людям, особенно, у которых вывеска, как у шлюхи, а внутри всё та же публика — господа и лорды. Ваймс кивнул: он понял, о чём говорит Харви, и поразмыслит над этим позже. Ваймс тяжело вздохнул. — Харви, а что за стиль — топить в Анке? Это теперь новый извращённый метод избавляться от ненужных людей? — Новые люди — новые методы, Сэми, — нетвёрдо изрёк Харви и плеснул ещё полстакана. — Вокруг нас выстроили мир, в котором всё понятно. Вот — Гильдия Убийц, вот — Гильдия Воров. Даже Гильдия Контрабандистов вносит свой налог в казну, Сэм. Но мир меняется. Другим людям не нужны титулы, чтобы быть богатыми, им не нужны контракты с гильдиями, чтобы убить или ограбить. Они готовы рискнуть, понимаешь? И чаще всего у них всё получается. — Но у Лакруа-то как раз есть титул. Харви презрительно фыркнул. — Лакруа. Старик просадил все деньги. Они бедны, как церковные мыши. Они только пешки. Сами не знают, за что взяться. — Ты имеешь в виду кого-то конкретного? — Ваймс наклонился к Харви, сидящему на кровати, и вытянул из его ослабевших пальцев пустой стакан. Он знал: почти каждый вечер Харви надирается вхлам. Ваймс раньше тоже так делал. — Сэми! Вот как бы ты поступил, если бы взялся за дело, но потом узнал, что твоего партнёра утопили в железных сапогах? — речь Харви стала чуть развязней. — Вот я бы залёг на дно. Я бы не стал рыпаться. Не стал рисковать, понимаешь? — Харви, ты нажрался, — вздохнул Ваймс. — Ты видел труп? Харви помотал головой — и от этого движения у него закружилась голова. Он накренился вбок. Ваймс успел остановить падение ещё до того, как висок Харви встретился с ребром деревянного изножья кровати. — Харви, ты видел труп? — Ваймс держал его в руках. — Не-а! Но они были старыми приятелями… Как мы с тобой, Сэми! Сэми, ты не представляешь, как я тебя ненавидел, когда ты меня арестовал… — Харви, кто были старыми приятелями? Кто-то из Лакруа? Харви кивнул, взгляд его расфокусировался. Он закрыл глаза. — Кто-то из Лакруа убил и утопил? Харви мотнул головой и вновь повалился вбок, бормоча: — Сэми! Ты пойми… Я не могу всё сказать, я ж не стукач… А вот муженек-то — крыса! Крыса последняя! — Чей муженек? — Ваймс тряс Харви за плечо. — Харви? Харви! Но тот уже спал крепким пьяным сном. Ваймс смотрел на Харви минуту, потом закинул его ноги на кровать и укрыл одеялом. Он погасил все свечи, захлопнул входную дверь и вышел в ночь. После душной, пропахшей виски и табаком комнаты холодный, резкий ветер казался приятным и свежим. Ваймс покинул территорию склада и отправился в участок. Даже несмотря на то, что Харви был пьян и не мог сказать всего, что знает, он сказал достаточно. Значит, заказчики бриллиантов — не знать, не аристократы. И даже не Лакруа. Лакруа, как он и предполагал, лишь посредники. И кто-то из них действительно замешан. Они хотели поправить своё положение и согласились на доставку камней заказчику, получив за это комиссионные. Ваймс закурил. И заказчик сумел обосноваться в городе. Ноги Ваймса по форме булыжников сообщили ему, что он идёт по Цепной улице. Заказчик кто-то из новых богачей. Владельцы семафорной компании (клик-башни, которые передают сообщения)? Строительные компании? Промышленные? Ваймс пересёк Лёгкую улицу. Кто-то из Лакруа связан с этим человеком. Но Лакруа тоже не дураки, они не станут ввязываться в такое дело и рисковать без хорошего аванса. Значит, деньги у них всё же имеются. Если заказчик платил через банк, то должен остаться след. Если это были наличные, то отследить поступления невозможно. Ваймс шёл по улице Приветственного мыла. Или возможно? У Лакруа долги. Долги, судя по всему, немалые. Значит, получив мешки с золотом, они постараются закрыть хотя бы часть долгов, чтобы кредиторы не конфисковали имущество. А вот это уже можно будет отследить. Ваймс прошёл почти всю улицу, когда вдруг понял, что идёт совсем в другую сторону от участка, безотчётно выбрав дорогу до дворца. Он остановился на перекрёстке, затем свернул на Филигранную. В трактире «Залатанный барабан» стоял шум, кто-то распевал гимн Анк-Морпорка «Мы всех купим и всех продадим». Хвала наживе и пенни с бычка! Пусть хвастают другие дерзостью атак, Мы воевали наглостью монет. Мы купим ваши каски и весь ваш табак, Купим генералов — и вам придет ответ. Мы можем править вами оптом, Коснетесь нас — платить вам в тот же час… Ваймс криво усмехнулся. Он знал этот гимн с детства. И никогда не пел его всерьёз. Он выбросил окурок, сплюнул и пошёл дальше. В спальне было жарко натоплено. Стол у окна накрыт. Ужин давно остыл, но Ветинари не позволил его унести. Он сидел в кресле у камина, читая толстую книгу в чёрном кожаном переплёте, когда за дверью послышались тяжёлые шаги. Хэвлок закрыл книгу. Вошёл Ваймс. Чуть притормозив у порога и окинув комнату быстрым взглядом, он захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Через два вдоха отлепился и подошёл к Хэвлоку, наклонился и прижался к его губам. Долго, шумно дыша носом, вдыхая. Провёл ладонью по влажным после ванны волосам. Хэвлок раскрыл губы и нырнул языком в рот Сэма. Он ждал этой минуты. Не знал, когда она наступит — сразу после возвращения или позже, но ждал. Жёстко сжимая шею Сэма, двигаясь по затылку с короткими волосами, он с удовольствием почувствовал его нетерпение, смешанное с жадностью, — в движении языка и низком, едва различимым из-за дыхания стоном. Книга соскользнула с колен и со стуком упала. Ветинари отстранился ровно настолько, чтобы прошептать в губы «Сэм» и снова поцеловать. — Ты должен поесть, — тихо произнёс он, поднимаясь. Ваймс, не отвечая, притянул его ближе, держа за талию, целуя шею и за ухом, провёл кончиком носа по белой мягкой коже, вдыхая аромат. Он чувствовал под ладонями гладкий шёлк и острые лопатки — и, казалось, уже не мог остановиться. Почувствовал возбуждение Хэвлока, прижал его бёдра к себе плотнее. Хэвлок чуть отстранился, но обнимающие руки не убрал. — Постой, — зашептал он, продолжая подставлять шею под торопливые поцелуи. — Сэм… Ваймс взглянул на него. И отпустил. — Ты прав, да, — после долгого молчания голос был охрипшим, низким. — Извини, что я опозд… Он не смог договорить. Хэвлок, обхватив голову ладонями, накрыл его рот своим, жадно исследуя языком, ощущая горечь табака и чего-то ещё — только Сэмово. Хэвлок стянул с него плащ, отстегнул ремни нагрудника — тот с металлическим лязгом ударился об пол, — нырнул холодными пальцами под рубашку (Ваймс чуть вздрогнул), провёл ими по низу живота, снял пояс с оружием. Лязгнул меч, с деревянным стуком покатилась дубинка. — Хэвлок, — между поцелуями успел сказать Сэм, — я… Мне бы в ванную… Я же весь день… — Плевать, — горячим шёпотом отвечал Хэвлок. — Я не хочу больше ждать, — он скользнул пальцами под пояс его штанов. — Не хочу ждать, Сэм, слышишь?.. Дыхание окончательно сбилось. Он не знал, что произошло и почему. Возможно, вид Сэма — уставшего и грустного, но всё равно широким шагом приближающегося к нему, чтобы первым делом поцеловать, будто только об этом и мечтал весь этот длинный, тяжёлый день, — всколыхнул в груди нечто странно горячее, нежное, просящее. Хотелось прильнуть, вжаться в это всегда тёплое, даже порой горячее тело, узнать запах, вкус, дыхание, губы, охрипший голос, почувствовать на себе сильные руки, шершавую кожу ладоней, колючую щетину, тереться об неё, увидеть расширенные чёрные зрачки, почувствовать его нетерпение, желание — едва сдерживаемое, внезапное, хоть и долго запираемое внутри, — и знать, что это желание только для него, только для Хэвлока, что его хотят, что к нему бежали, летели, чтобы поцеловать, обнять, взять в свои объятья. Вдруг всё это — и теперь только это — стало самым важным в тот миг, когда с приходом Сэма наконец закончились ожидание и одиночество. Хэвлок знал, что Сэм устал и голоден, но он действительно больше не мог ждать. И не хотел. Конечно, он отпустит его и даст отдых, конечно, подождёт и час, и два, и ночь, и ещё день — он умел ждать и ждал всегда, если тот попросит. Но нежность и неконтролируемое желание плавили его, топили от осознания того, что Сэм тоже хочет. Ваймс, услышав сбивчивый, нехарактерный шёпот, подхватил Хэвлока на руки под бёдра и, в два шага оказавшись у кровати, уложил его на спину. Он быстро разделся, отбрасывая одежду куда-то в сторону, навис над ним и зашептал: — Я думал о тебе весь день, — целуя шею, ключицы, водя носом и губами, — весь день, Хэвлок. — Сэм, — почти простонал Хэвлок, прижимаясь всем телом. Он потянулся за его рукой и, не раздумывая, вложил два пальца в свой рот, вылизывая горечь табака с железом и солью, застонал, проходясь языком между ними. Ваймс охнул. Склонился к его губам, целуя уголок, проталкиваясь рядом. Теперь уже, задохнувшись, охнул Хэвлок, двинул бёдрами навстречу. Сэм пробрался мокрыми пальцами вниз, а затем и сам нырнул туда, разводя колени в стороны и чуть приподнимая, покрыл поцелуями внутреннюю сторону бёдер, раскрывая их ещё шире, и прикоснулся кончиком языка ко входу, осторожно, мягко, дразняще. Хэвлок застонал в голос, беззастенчиво, протяжно, вцепился в его короткие волосы, сжал их. Сэм облизнул палец ещё раз и нырнул им внутрь, в горячее, гладкое, тут же рядом выцеловывая, вылизывая, плотно уткнувшись носом в нежную кожу, он оглаживал изнутри, толкался глубже, провёл губами выше, прихватив сначала одно яичко, потом другое, добрался до напряжённого, подрагивающего члена, лежащего на животе и размазывая влагу под собой, и одновременно погрузил его в рот и ввёл второй палец. Хэвлок, резко вдохнув, застонал громче, вцепился ногтями в кожу на спине Сэма, заскрёб, теряясь в ощущениях, не зная, как толкнуться глубже в горло и насадиться на пальцы так, чтобы они коснулись того места внутри, выдохнул требовательно и умоляюще: — Боги, Сэм! Ну же! И, почувствовав сначала скольжение всей длины, а потом и давление, медленное, но настойчивое, почувствовав, как его распирает и заполняет член Сэма, запрокинул голову назад и почти облегчённо застонал. Сэм прижал ладони Хэвлока своими, пропустив пальцы между пальцами, плавно, чувствуя его изнутри — горячего, плотного, бархатистого — погружался и выходил, всё ещё чувствуя сопротивление, глядя в лицо, в раскрытые стонущие губы, влажные, вспухшие, зашептал в них о том, как скучал, скучал до безумия с самого утра, как жалел, когда утром проснулся один, без него, целовал шею, чувствуя, как бьется пульс под тонкой кожей. Хэвлок с силой цеплялся в его пальцы, чувствуя себя обездвиженным, раскрытым, беззащитным, чувствуя, как ритмично и сильно вбивается в него Сэм, и распирающее жжение, и сладкую боль, смешанные с наслаждением, и болезненное напряжение собственного члена, упирающегося и трущегося о живот. Он кусал свои губы, пока не почувствовал поцелуй, высвободил одну руку, пробрался между их телами, почти прикоснулся к своему члену, но Сэм перехватил его запястье и вновь прижал к кровати, рыкнув низким голосом: — Нет, — слегка укусил за нижнюю губу, — не сегодня, Хэвлок. Хэвлок раскрыл глаза, глядя на Сэма, на капли пота, выступившие на висках, на губы, и почувствовал нарастание дрожи с внутренней стороны бёдер, покалывающей и хлёсткой. — Но… — Нет, — снова прохрипел Сэм, целуя шею и линию челюсти, зашептал в кожу. — Хочу, чтобы ты кончил только из-за меня… чтобы чувствовал только меня… И толкнулся резче, подцепляя под другим углом, накрывая и ловя стоны и дыхание. Толчки стали быстрее, жёстче, дыхание поверхностным, рваным. И Хэвлок сжал его всем нутром, когда из самой глубины пронзительные импульсы покатились один за другим по позвоночнику вверх до затылка, рассыпая мурашки по спине, по плечам. Сэм застонал ему в рот, не останавливаясь, ощущая остроту, напряжение и жар, бьющие в голову, и отодвинул момент, не давая им раньше времени превратиться в чувство неизбежности. Он сел на колени, приподнял за бёдра Хэвлока ещё чуть выше и продолжил держать ритм, впиваясь пальцами в кожу. Хэвлок выгнулся от закипающих, слившихся в единую смесь с разных точек чувств, рука дёрнулась вниз, Сэм снова сжал запястье — видел, как набухла и покраснела его головка, чувствовал, как сжимаются все мышцы вокруг, знал, что Хэвлок уже на грани, и не сбавляя темпа, хотя едва выдерживал сам, накрыл широкой ладонью его член, плотно прижимая к животу, и нырнул в собственное тело, к моменту, когда невыносимый накал наконец толчками вырывается из глубины наружу… Хэвлок, почувствовав пульсацию внутри, тёплую, влажную, заполняющую и давящую ещё больше, извернулся бёдрами выше, цепляя последний разряд, и кончил вслед за Сэмом, который так и остался сидеть на коленях, запрокинув голову и закрыв глаза. В ушах оглушительно стучала кровь, и прокатившийся звон, казалось, растворился вместе с его силами. Сэм осторожно вышел и склонился над животом Хэвлока, вздрогнувшего от прикосновения, медленно, почти лениво собрал губами каждую каплю, лизнул головку, сняв последнюю и с неё, а затем почти в одно движение заставил Хэвлока перевернуться, чуть приподнял, раздвинул и припал языком к припухшему входу, нежно, аккуратно, слизывая собственную сперму, целуя вокруг, стараясь не задевать щетиной покрасневшую чувствительную кожу, до тех пор пока не почувствовал, что Хэвлок расслабился и стал дышать ровнее. Сэм поднялся и улёгся рядом, раскинувшись во все стороны и остывая. Хэвлок придвинулся к нему, надавил большим пальцем на подбородок и пробрался в его рот, целуя и ощущая их смешавшийся вкус. Сэм улыбнулся и поцеловал в ответ — он хотел, чтобы Хэвлок так сделал. Угасший было камин снова ярко пылал, наполняя спальню теплом. Обнажённый Сэм сидел на полу возле приоткрытого окна, курил и жевал яблоко. На часах два ночи. Хэвлок вернулся из ванной комнаты, на этот раз не посчитав нужным одеваться, бросил неодобрительный взгляд, стянул одеяло и накинул ему на спину. Оторвав пару виноградин от грозди, он грациозно опустился в кресло и перенёс вес на бедро. Ваймс замер, не донеся яблоко до рта и изучая, как сидит Хэвлок. От сигары вился тонкий дымок. — Хэвлок? Тот посмотрел на него. Сэм не знал, как спросить. Он затушил окурок и придвинулся к нему, одеяло сползло с плеч. Поцеловал острые колени, поглаживая его ноги. — Слушай, я… — он запнулся. Хэвлок протянул руку, ласково погладил Сэма по волосам. — Я думаю, — тихо сказал он, чуть улыбнувшись, — будет проще, если ты скажешь прямо, Сэм. Ваймс помедлил ещё с мгновенье. — Я сделал больно? — он просунул ладонь под приподнятое бедро Хэвлока и слегка сжал. — Я заметил, что… — Нет, — мягко ответил Хэвлок, но, поймав пристальный взгляд, поправился. — Да, но не настолько, чтобы… отказываться. Понимаешь? Сэм обдумал и кивнул. — Пойдём-ка спать, Сэм, — он начал подниматься, но Ваймс его опередил: подхватил на руки — легко, словно Хэвлок ничего не весил — и сам отнёс в постель, стараясь уложить аккуратно. Хэвлок поджал губы, пряча улыбку. Они просто лежали, глядя друг на друга. Сэм гладил его по спине, а Хэвлок — кончиками пальцев по лицу. Сэм прикрыл глаза и уже медленно уплывал в сон, когда услышал шёпот: — Ты красивый, Сэм, — пальцы скользили по шрамам. Сэм посмотрел на него. Кажется, краска поползла по щекам, добираясь до самых ушей. Во взгляде — неверие и смущение. — Я знаю, ты так не считаешь, — шептал Хэвлок, не переставая гладить. Указательный палец прошёлся надбровной дуге, по лучикам морщинок у глаз и на висках. — Но ты не видишь себя так, как тебя вижу я. Он приблизился и почти невесомо, словно скользящий шёлк, коснулся его губ своими. Как же много хотелось сказать ему. Хэвлок чувствовал, как сердце забилось чаще, как возвращается эта ненасытность, больше похожая на голод. Сэм не двигаясь, боясь разрушить момент, прошептал совсем тихо, одним дыханием: — Хэвлок. — Сэм… Спи. Уже через минуту Ваймс крепко спал. Его губы остались раскрытыми, рука расслабилась и тяжестью опустилась на бок Хэвлока. Тот медленно закрыл глаза и провалился в сон. Сегодня ни одному из них впервые с момента взрыва в Продолговатом кабинете не будут сниться кошмары. В большом пустом зале, в центр которого поместили таумометр, на древних каменных плитах росли ярко-голубые подснежники. Целый луг. Библиотекарь сидел на стропилах, жевал банан и ухмылялся, глядя, как Думминг Тупс и другие молодые волшебники пробираются к магическому прибору, стараясь не наступать на цветы. Будет ли аркканцлер в бешенстве? О, да! На самом деле, Наверн Чудакулли раскалится до бела. (Конечно, аромат цветов придётся ему по душе — они пахли табаком, яблоком и чем-то острым, почти органический. Но высказывать свою догадку вслух при молодых волшебниках он не стал). Ярость сподвигнет его наконец совладать с омнископом и докопаться до истины.