Не подлежит разглашению

Выходной у Лекси случился через две недели после разговора с Леви в студии. До этого она работала каждый день. Приходила в офис к восьми утра, уходила затемно, дома падала на диван и засыпала под бубнёж телевизора, даже не поужинав. За две недели она составила план антикризисной стратегии для WINGS, провела три встречи с Эрвином, пять — с юристами, и ещё несколько — с рекламным отделом, который требовал объяснить, почему продажи альбома до сих пор не вернулись на докризисный уровень. Она написала семнадцать пресс-релизов, ответила на сорок три письма от журналистов и дважды ужинала с Ханджи в круглосуточном ресторане через дорогу, где подавали рамён с кимчи и жареные манду. Она также каждый день видела Леви — в студии, на репетициях, в коридорах. Он не стал с ней теплее, но перестал смотреть как на врага. Теперь он смотрел как на коллегу, которую пока не за что уважать, но уже есть за что терпеть. Лекси считала это прогрессом. В пятницу вечером Ханджи заглянула к ней в офис. — Ты работаешь двенадцать дней подряд. — И что? — В субботу ты не выйдешь на работу. — Ханджи... — Я серьёзно. Эрвин не оценит, если его новый кризисный менеджер сляжет с нервным истощением через месяц после найма. Это плохо для корпоративного имиджа. Я, как креативный директор, запрещаю тебе приходить завтра в офис. — Ты не можешь мне запретить. — Могу. Я отключу твой пропуск. Лекси посмотрела на неё. Ханджи улыбалась, но в её глазах была та же серьёзность, что и в тот раз, когда она говорила о папках на сервере. — Один день, — сказала Лекси. — И только потому, что мне действительно нужно выспаться. — Вот и отлично. — Ханджи хлопнула её по плечу и вышла, оставив дверь приоткрытой. В субботу Лекси проснулась в десять. Это было странное ощущение — просыпаться не по будильнику, а потому что организм сам решил, что хватит. Солнце пробивалось сквозь жалюзи, расчерчивая комнату светлыми полосами. За окном шумел город — приглушённо, субботне, без обычной деловой истерики. Она лежала в постели и смотрела в потолок. Потолок был белый, с трещиной в углу — старая квартира, старые стены. Она думала о том, что за две недели ни разу не вспомнила о Нью-Йорке. О бывшем муже. О матери. Обо всём, что осталось за океаном. Это было хорошо. Или плохо. Она ещё не решила. В одиннадцать она позвонила Микасе. — У меня выходной. Ты свободна? — До трёх. Потом детская группа. — Встретимся? Микаса предложила приехать к ней в школу. Лекси согласилась. Она не была там с тех пор, как вернулась в Корею, и ей вдруг захотелось посмотреть, как живёт подруга. Школа Микасы находилась в районе Мапхо, в переулке за станцией метро «Хапчон». Это был старый район — трёхэтажные дома, продуктовые лавки, мастерские по ремонту обуви и зонтов, маленькие кафе, в которых подавали патпинсу и холодный чай. Лекси шла по узкой улочке, обходя горшки с кимчи, выставленные у дверей, и чувствовала запах жареной рыбы, доносившийся из чьей-то кухни. Школа занимала второй этаж старого здания. Вывеска была скромная — просто надпись на корейском: «Школа боевых искусств Аккерман». Никаких фотографий, никаких рекламных слоганов. Лекси поднялась по лестнице. Дверь была открыта — за ней виднелся светлый зал с деревянным полом и зеркалами на стенах. Микаса стояла в центре зала и поправляла стойку девочке лет девяти. Девочка была в белом кимоно, с поясом жёлтого цвета — новичок. Она пыталась держать равновесие в передней стойке, но её колено уходило внутрь, и Микаса мягко, но настойчиво поправляла его кончиками пальцев. — Не спеши, — говорила она. — Стойка — это основа. Если основа неправильная, всё остальное развалится. Дыши. Девочка выдохнула и выпрямилась. Микаса кивнула и отошла к другому ученику — мальчику постарше, который отрабатывал удары по груше. Лекси прислонилась к дверному косяку и стала смотреть. В зале было человек десять — дети от семи до четырнадцати лет, все в кимоно, все сосредоточенные. Микаса двигалась между ними, поправляла, показывала, иногда вставала в пару для отработки. Она была терпеливая — Лекси не ожидала от неё такого. В жизни Микаса была резкой, иногда грубоватой, но с детьми она говорила тихо и спокойно, как будто боялась спугнуть. Занятие закончилось в час. Дети поклонились, собрали сумки и вышли, переговариваясь и смеясь. Микаса проводила их до двери, потом вернулась в зал и села на пол, вытянув ноги. — Давно ты так не делала, — сказала Лекси, входя. — Чего не делала? — Не выглядела уставшей. — Я всегда уставшая. Просто обычно это незаметно. Лекси села рядом с ней на пол. Дерево было тёплое, нагретое солнцем из окон. — Хорошие дети, — сказала она. — Дети всегда хорошие. Это взрослые их портят. — Микаса откинулась на спину и уставилась в потолок. — Как работа? — Работа — работа. Скандал утих, продажи восстанавливаются, рекламодатели возвращаются. Эрвин доволен. Леви всё ещё смотрит на меня как на грязь под ногами, но уже не вытирает ноги. — Это прогресс. — Я тоже так думаю. Микаса повернула голову и посмотрела на Лекси. — Ты говорила с ним? Ну, нормально? — С Леви? У нас был один разговор. Долгий. Он сказал, что я превратила Эрена в оружие, что я не просчитала последствия, и что теперь каждый шаг группы будет под микроскопом. И что он будет работать со мной, но только если я не буду ничего делать за его спиной. — Это разумно. — Да. Но он сказал это таким тоном, как будто я таракан, которого он решил пока не давить. — Он всегда так говорит? — Не знаю. Я слышала, как он говорит с другими. С Эреном — резко. С Жаном — сухо. С Армином — почти нормально. Со мной — как с тараканом. Микаса села и скрестила ноги. — Знаешь, у меня был учитель. Когда мне было четырнадцать. Он был старый, ворчливый, никогда не хвалил. Я думала, он меня ненавидит. А потом, перед смертью, он сказал, что я была его лучшей ученицей. И я спросила — почему ты никогда не говорил? А он ответил: «Если бы я тебя хвалил, ты бы расслабилась. А я не мог позволить тебе расслабиться, потому что мир не будет с тобой нежным». Лекси молчала. — Я не говорю, что Леви — твой учитель. Я вообще не знаю, кто он тебе. Но иногда люди, которые кажутся холодными, просто не умеют иначе. Их никто не научил. — Ты его защищаешь? — Нет. Просто констатирую. — Микаса встала и пошла к шкафу в углу зала. Достала две бутылки воды, одну протянула Лекси. — Расскажи про остальных. Лекси отвинтила крышку и сделала глоток. — Эрен — ходячий скандал. Он говорит то, что думает, и не думает о последствиях. Но он не злой. Просто молодой и злой на весь мир. Жан — циник. Он смотрит на всё это как на работу, не больше. Пришёл, отработал, ушёл. Но он не предаст. Я видела, как он смотрит на группу — он их не бросит. Армин... Она задумалась. — Армин — странный. Он тихий, вежливый, всегда слушает. Но иногда я ловлю его взгляд и понимаю, что он на три шага впереди. Он думает быстрее, чем говорит. И он что-то скрывает. — Что? — Не знаю. Но что-то. Микаса допила воду и смяла бутылку. — Ты говорила, что больше не хочешь пачкаться. — Я говорила. — Но ты всё равно это делаешь. Лекси посмотрела на свои руки. Они были чистые, но ей иногда казалось, что под ногтями осталась грязь — та самая, из серверной, из папок с именами. — Я пытаюсь делать это иначе, — сказала она. — Раньше я просто делала работу. Сейчас я пытаюсь думать о людях. — Это сложнее. — Да. Но иначе я больше не могу. Микаса кивнула и больше ничего не сказала. Они пообедали в маленьком ресторанчике рядом со школой. Микаса заказала пибимпап, Лекси — суп с клёцками. Они ели молча, глядя в окно на прохожих. Это была хорошая тишина — не та, в которой прячутся, а та, в которой отдыхают. В два часа Микаса ушла — ей нужно было готовиться к детской группе. Лекси осталась одна. Она допила чай, расплатилась и вышла на улицу. День был тёплый, солнечный — редкий для сеульской осени. Лекси пошла пешком, без цели, просто чтобы подвигаться. Она прошла через рынок, где продавали рыбу и овощи, мимо старух, которые сидели на корточках и чистили чеснок. Мимо школы, из которой выбегали дети с рюкзаками. Мимо автомастерской, где пахло бензином и горячим металлом. Она думала о том, что сказала Микаса. О том, что люди, которые кажутся холодными, просто не умеют иначе. О том, что её собственная холодность — может быть, того же происхождения. Она не всегда была такой. Когда-то — в колледже, в первую работу, в первые годы брака — она умела смеяться, не проверяя, как это выглядит со стороны. Она умела плакать, не анализируя, продуктивно ли это. Она умела злиться, не пряча злость за профессиональной вежливостью. Но годы в пиаре сделали своё дело. Каждая спровоцированная утечка, каждый замолчанный скандал, каждый политик, которого она спасла от тюрьмы, — всё это оседало внутри тонким слоем, как пыль на мебели. Сначала не замечаешь. Потом проводишь пальцем — и понимаешь, что грязи уже по щиколотку. Она села на скамейку в маленьком парке. Рядом старуха кормила голубей — крошила хлеб и бросала на землю, и голуби слетались к её ногам, толкаясь и воркуя. Старуха что-то говорила им — тихо, ласково, на диалекте, которого Лекси не понимала. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Ханджи: «Ты как? Отдыхаешь??? Если ты в офисе, я обижусь». Лекси улыбнулась и написала: «Я в парке. Кормлю голубей. Или они меня кормят. Не уверена». Ханджи прислала стикер с танцующим котом. Лекси убрала телефон и стала смотреть на старуху. Та закончила крошить хлеб, отряхнула руки и встала. Голуби ещё некоторое время топтались у её ног, потом разлетелись. — Вы хорошо их кормите, — сказала Лекси по-корейски. Старуха посмотрела на неё и улыбнулась — беззубо, тепло. — Они голодные, — сказала она. — Всегда голодные. Думаешь, наелись — а они опять клюют. — Как люди. Старуха засмеялась, закашлялась и пошла прочь, опираясь на палку. Лекси осталась сидеть. Она думала о том, что через месяц будет знать каждый закоулок этого района. Через два — будет покупать рамён в том же магазине, что и местные. Через три — старухи на рынке перестанут провожать её взглядом. Она уже не была чужой. Но ещё не стала своей. Вечером она вернулась домой, приняла душ и села на диван с ноутбуком. Она не собиралась работать — честно. Просто хотела проверить почту. Просто посмотреть, не случилось ли чего за день. В почте было письмо от Армина. Она удивилась — он никогда не писал ей лично, только через общие рассылки. «Лекси-сси, извините за беспокойство в выходной. Я хотел спросить — можно ли с вами встретиться? Не по работе. Точнее, по работе, но не совсем. Если у вас будет время на следующей неделе, пожалуйста, дайте знать. Армин». Лекси перечитала письмо дважды. Оно было вежливое, даже слишком — так пишут, когда хотят что-то попросить, но боятся отказа. Она вспомнила свой разговор с Микасой. «Армин что-то скрывает». Она написала ответ: «Армин-сси, я свободна в понедельник вечером. В кафетерии SINA в семь?» Ответ пришёл через две минуты: «Да, отлично. Спасибо». Лекси закрыла ноутбук и откинулась на спинку дивана. Она не знала, о чём хочет поговорить Армин. Но интуиция — старая, профессиональная, натренированная годами кризисов — подсказывала, что это связано с тем, что она видела в серверной. Или с тем, что она ещё не видела, но скоро увидит. Она встала и подошла к окну. Сеул горел огнями — бесконечное море света, растянувшееся до горизонта. Где-то там, в одной из этих огненных точек, жили четверо мужчин, которых она теперь должна была защищать. Жила Хистория Рейсс с сыном, чью жизнь она перевернула одним нажатием кнопки. Жил Зик Йегер, который сейчас, возможно, сидел в своём особняке и придумывал, как отомстить. Лекси достала сигарету, но не закурила. Просто держала в пальцах, глядя на город. Завтра будет понедельник. Завтра снова работа, снова коридоры SINA, снова взгляд Леви — оценивающий, холодный, ни черта не говорящий. Завтра Армин что-то ей расскажет. Она положила сигарету обратно в пачку и пошла спать.