Не подлежит разглашению

Репетиционный зал на восьмом этаже был огромный, с зеркалами во всю стену и деревянным полом, отполированным сотнями часов тренировок. Пахло потом, разогретыми мышцами и канифолью, которой натирали подошвы перед сложными связками. Утро понедельника, девять часов. Четыре человека стояли в центре зала и ждали, когда хореограф включит музыку. Хореограф Нанаба работала с WINGS пять лет. Она была высокая, с коротко стриженными светлыми волосами и резкими, угловатыми движениями — бывшая танцовщица, которая говорила так же чётко, как двигалась. Никаких лишних слов, никаких сантиментов. Она знала каждого из них досконально. Знала, что Жан ленится на разминке, что Эрен спешит на полтакта, что Армин слишком много думает и из-за этого опаздывает в переходах. Знала, что Леви не ошибается никогда, но иногда танцует так, будто пытается что-то из себя выбить. — Начнём с прогона, — сказала она. — Вторая связка из нового номера. Темп — девяносто. Леви, покажи. Леви вышел вперёд. Встал в начальную позицию — ноги на ширине плеч, руки опущены, голова чуть наклонена. Музыка заиграла, и он начал двигаться. Это было красиво. Лекси, которая зашла в зал за минуту до этого и встала у двери, поймала себя на том, что не может отвести глаз. Леви танцевал не так, как другие. Он не позировал, не играл на зрителя, не улыбался. Он просто был музыкой. Каждое движение — точное, скупое, без единого лишнего миллиметра. Резкие повороты, остановки на грани равновесия, переходы, которые выглядели невозможными, но он делал их так, будто это было проще, чем дышать. Через минуту он остановился. Музыка продолжала играть, но он уже не двигался — просто стоял и ждал, пока остальные повторят. — Вот так, — сказала Нанаба. — Теперь все вместе. Сначала. Они встали в ряд. Эрен — слева, Жан — справа, Армин — между ними, Леви — на шаг впереди. Музыка. Движение. Первые тридцать секунд всё шло нормально. А потом Эрен сорвался. Он был на полтакта впереди — как всегда. Его тело двигалось быстрее, чем музыка, быстрее, чем остальные, быстрее, чем нужно. Лекси видела, как Нанаба нахмурилась, но не остановила запись. Она дала им дойти до конца связки. — Стоп. Музыка оборвалась. Эрен замер в неудобной позе, тяжело дыша. — Эрен, ты спешишь, — сказала Нанаба. — Ты на полтакта впереди всех. Смотри на Леви. — Я смотрю. — Смотри лучше. Ты не слушаешь музыку, ты её обгоняешь. Эрен выпрямился. Его лицо было злым — та злость, которая копилась последние недели и искала выход. — Может, это музыка медленная, — сказал он. — Музыка не медленная. Это метроном. Девяносто ударов в минуту. Он не ошибается. Жан хмыкнул, не скрывая усмешки. Эрен резко повернулся к нему. — Что смешного? — Ничего. Просто ты каждый раз споришь с метрономом, и каждый раз он выигрывает. — Заткнись, Жан. — Сам заткнись. Ты реально торопишься. Все это видят, кроме тебя. — Я танцую так, как чувствую! — Чувствовать надо музыку, а не себя, — сказала Нанаба устало. — Перерыв. Десять минут. Потом ещё два прогона и переходим к третьей связке. Она отошла к колонкам и стала что-то искать в планшете. Танцоры разбрелись по залу. Жан рухнул на пол у стены, раскинув руки. Армин сел рядом, скрестив ноги, и закрыл глаза. Эрен отошёл к противоположной стене и стал пить воду, глядя в зеркало. Леви остался в центре зала. Лекси подошла к Нанабе. — Это всегда так? — спросила она. — Последние две недели — да. Эрен на взводе. Жан его подкалывает. Леви молчит, но это хуже всего — когда он молчит, значит, скоро взорвётся. — Он взрывается? — Он не кричит. Он говорит что-нибудь такое, от чего хочется провалиться сквозь пол. А потом уходит. И три дня ни с кем не разговаривает. Лекси посмотрела на Леви. Он стоял неподвижно, глядя на своё отражение. Его лицо ничего не выражало. — А Армин? — спросила она. — Армин — единственный, кто ещё держится. Но я вижу, что он устал. Они все устали. Этот скандал высосал их досуха. Десять минут прошли. Нанаба хлопнула в ладоши. — Встали. Прогон со второй по третью связку. Полный темп. Они снова встали в ряд. Музыка. Движение. На этот раз сорвался Жан. На повороте он не удержал равновесие и запнулся — чуть-чуть, на долю секунды, но этого хватило, чтобы сбить ритм всей группе. Леви остановился первым. За ним — остальные. — Жан, — сказала Нанаба, — что это было? — Нога подвернулась. — Нога не подворачивается сама по себе. Ты не размялся? — Я размялся. — Тогда в чём дело? Жан молчал. Леви повернулся к нему. — Ты не выкладываешься, — сказал он. Голос был ровный, но резанул, как нож. — Что? — Ты танцуешь на семьдесят процентов. Может, на шестьдесят. Ты делаешь движения, но не вкладываешься. Это заметно. — Я устал, окей? Мы все устали. Четыре часа вчера, четыре часа сегодня, и так каждый день. Я не машина. — На сцене ты должен быть машиной. Там нет места усталости. — На сцене — да. Но мы не на сцене. Мы на репетиции. И я имею право уставать. Леви сделал шаг к нему. Жан встал прямее. — Ты имеешь право уставать после работы, — сказал Леви. — Не во время. Если ты устал сейчас, что будет на концерте? На третьей песне свалишься? — Я не свалюсь. — Докажи. Они стояли друг напротив друга. Эрен и Армин замерли. Нанаба не вмешивалась — она знала, что в такие моменты лучше не лезть. Жан первым отвёл взгляд. — Ладно, — сказал он. — Ещё прогон. Я сделаю. Леви кивнул и вернулся на место. Музыка заиграла снова. На этот раз Жан танцевал так, как не танцевал давно. Лекси видела, что он вложил в движения всю свою злость — на Леви, на усталость, на скандал, на всё. Это было почти агрессивно, но безупречно. Когда связка закончилась, он дышал так, будто пробежал стометровку. — Хорошо, — сказала Нанаба. — Значит, можешь, когда хочешь. Жан ничего не ответил. Он отошёл к стене и сполз по ней на пол. После репетиции Лекси спустилась в кафетерий. Ей нужно было подумать, и кофе помогал думать. Она взяла американо и села за столик у окна. В кафетерии было пусто — обеденное время ещё не началось. Она смотрела в окно на серый сеульский день и прокручивала в голове всё, что видела в зале. Четверо мужчин, которые провели вместе восемь лет. Которые спали в одной комнате в общежитии для трейни, ели из одной посуды, падали от усталости на одном полу. Они знали друг друга лучше, чем кто-либо. И теперь они разваливались на части. Эрен — злой, импульсивный, не готовый признавать ошибки. Жан — циничный, уставший, делающий вид, что ему всё равно. Армин — миротворец, который тянет на себе то, что не может вытянуть. Леви — лидер, который не умеет быть мягким и поэтому всех отталкивает. Она знала этот тип динамики. Группы, команды, коллективы — все они рано или поздно проходят через кризис. Кто-то ломается, кто-то уходит, кто-то учится жить заново. Вопрос в том, успеют ли они научиться до того, как станет поздно. Рядом с её столиком кто-то сел. Она подняла глаза — Армин. — Можно? — спросил он. — Садись. Он поставил на стол стакан с зелёным чаем и сел напротив. Он всё ещё был в тренировочной одежде, волосы влажные после душа. — Тяжёлая репетиция, — сказала Лекси. — Обычная. Просто сейчас все на нервах. — Из-за скандала? — Из-за всего. Скандал, политика, «Мария». Мы не просто группа, мы теперь — центр каких-то игр, в которых не понимаем правил. Это давит. — Ты говорил с Эреном? — Говорил. В субботу. Сказал ему, чтобы он публично поддержал Леви. Что это снимет напряжение. — А он? — Сказал, что подумает. Я не знаю, что он решит. Эрен — он такой: сначала делает, потом думает. Но когда дело касается извинений, он застревает. Ему трудно признавать, что он был неправ. Лекси отпила кофе. — Может, ему нужно не извиняться. Может, ему нужно просто сказать правду. Что Леви не предавал. Что у них были разногласия, но они их уладили. Без «прости» и «я был неправ» — просто констатация факта. — Это может сработать. — Армин задумался. — Вы хорошо его понимаете. Для человека, который знаком с ним две недели. — Я пиарщик. Это моя работа. — Нет. — Армин покачал головой. — Работа — это составлять пресс-релизы. Понимать людей — это другое. Вы понимаете людей, Лекси-сси. Не только Эрена. Леви тоже. Лекси посмотрела на него. — Что ты хочешь сказать? — Ничего. Просто констатирую. — Армин улыбнулся своей мягкой, немного грустной улыбкой. — Леви изменился за последние недели. Он стал... не знаю. Меньше похож на машину. Это вы на него влияете. — Я просто делаю свою работу. — Вы делаете больше. Но если вам удобнее так думать — пусть будет так. Он допил чай и встал. — Мне пора. Ещё одна репетиция через час. Спасибо, что слушаете. — Это тоже моя работа. Армин покачал головой и пошёл к выходу. У двери он обернулся. — Лекси-сси. То, что между вами и Леви, — это не работа. Но вы сами это поймёте. Он вышел. Лекси осталась сидеть, глядя в пустой стакан. В шесть вечера репетиция закончилась. Танцоры разошлись — Жан и Эрен уехали в общежитие, Армин пошёл на встречу с Энни. Леви остался в зале. Он сказал, что хочет ещё поработать над соло-связкой. Лекси задержалась в офисе допоздна. Она отвечала на письма, составляла график на следующую неделю, просматривала отчёты. В восемь она выключила компьютер и пошла к лифту. Но вместо того чтобы спуститься на первый этаж, она нажала кнопку восьмого. Дверь в танцевальный зал была приоткрыта. Музыка играла тихо — не та, что на репетиции, а что-то медленное, инструментальное. Лекси заглянула внутрь. Леви был один. Он танцевал не ту связку, которую они репетировали днём. Это было что-то другое — медленное, почти медитативное. Никаких резких движений, никакой акробатики. Просто тело, движущееся в такт музыке, как вода. Лекси стояла в дверях и смотрела. Она понимала, что подглядывать нехорошо, но не могла оторваться. Это был не танец для сцены. Это был танец для себя. Леви заметил её не сразу. Когда музыка стихла, он остановился и повернулся к двери. — Давно вы там стоите? — Не очень. Он не рассердился — просто взял полотенце и вытер лицо. — Я думала, вы домой поехали, — сказала Лекси, входя в зал. — Я тоже думал, что вы домой поехали. — Работа. — У меня тоже. Лекси подошла ближе. В зале пахло деревом и потом — запах тяжёлой работы. — То, что вы танцевали сейчас, — сказала она. — Это не из нового номера. — Это вообще не для сцены. Просто... чтобы проветрить голову. — Помогает? — Иногда. Лекси села на скамейку у стены. Леви остался стоять. — Я разговаривала с Армином, — сказала она. — Он считает, что Эрен должен публично поддержать вас. Это снимет напряжение. — Армин мне говорил. — А вы что думаете? — Я думаю, что это не поможет. Эрен может сказать всё что угодно, но если он сам не верит в то, что говорит, — это пустые слова. Фанаты почувствуют фальшь. — А если он поверит? — Тогда — да. Но я не знаю, верит ли он. — Леви помолчал. — Он думает, что я его предал. Я не знаю, как убедить его в обратном. — Просто скажите ему то, что сказали мне. Про Кенни. Про обещание. Про то, почему вы здесь. — Это сложно. — Я знаю. Но иногда сложные вещи нужно говорить. Иначе они остаются внутри и гниют. Леви посмотрел на неё. Его взгляд был тяжёлый, изучающий. — Вы говорите как человек, у которого внутри много такого, что гниёт. — Так и есть, — сказала Лекси. Они помолчали. Музыка в колонках давно стихла, только тихо гудел кондиционер. — Когда я ушёл от Кенни, — сказал Леви, — то есть когда он ушёл от меня, — я сказал себе, что больше никогда никому не буду доверять. Что я буду рассчитывать только на себя. Это работало много лет. — А сейчас не работает? — Сейчас — не знаю. Появились люди, которые... не вписываются в эту схему. — Какие люди? Леви не ответил. Он смотрел на неё, и Лекси вдруг поняла, что он имеет в виду. Не только Армина. Не только группу. — Я не подхожу под схему? — спросила она. — Вы вообще ни под что не подходите. Вы пиарщик, который не врёт. Вы работаете на SINA, но не боитесь идти против Эрвина. Вы курите и забываете пользоваться салфетками, хотя я вас просил. Лекси фыркнула. — Я купила салфетки. — Знаю. Они лежат у вас в сумке. Я видел. — Вы заглядывали в мою сумку? — Она была открыта. — Это не оправдание. Леви пожал плечами. Впервые за всё время она увидела, что он смущён. Почти. — Я не специально, — сказал он. — Ладно. Проехали. Они снова замолчали. Но это молчание было другим — не напряжённым, а почти уютным. Как будто они оба понимали что-то, что не требовало слов. — Завтра у Эрена интервью, — сказала Лекси. — Я буду присутствовать. Если он решит сказать что-то про вас, я прослежу, чтобы это прозвучало правильно. — Хорошо. — И ещё. Я связалась со своим знакомым из Интерпола. Он проверит «Марию». Сказал, что это займёт несколько дней. Леви кивнул. — Вы много делаете, — сказал он. — Для человека, которого наняли две недели назад. — Это моя работа. — Вы опять это говорите. — Потому что это правда. Леви покачал головой. — Вы не умеете принимать благодарность. — А вы не умеете её выражать. Мы квиты. Он почти улыбнулся. Лекси увидела, как уголок его губ дёрнулся вверх — на секунду, не больше. Но этого было достаточно. Она встала. — Я пойду. Завтра тяжёлый день. — У вас каждый день тяжёлый. — Это моя... — Она осеклась. — Ладно. Привычка. Леви проводил её до двери. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что не боитесь. Лекси не нашлась с ответом. Она кивнула и вышла в коридор. В лифте она прислонилась к стене и закрыла глаза. В голове крутились слова Армина: «То, что между вами и Леви, — это не работа. Но вы сами это поймёте». Она уже начала понимать. И это пугало её больше, чем «Мария», больше, чем Зик Йегер, больше, чем всё, с чем она сталкивалась за годы работы. Потому что с работой она знала, что делать. А с этим — нет.