Не подлежит разглашению

В воскресенье Лекси проснулась в девять и поняла, что ей некуда идти. Это было странное чувство. Последние три недели она просыпалась, зная, что её ждут в офисе, в студии, в конференц-зале — где угодно, только не дома. Она забыла, каково это: выходной день, пустая квартира, никаких планов. В Нью-Йорке она проводила выходные так же — работала или спала. Лос-Анджелес был другим, но она старалась не вспоминать Лос-Анджелес. Лондон — тем более. Она сварила кофе. Выпила, стоя у окна. За окном моросил дождь — мелкий, осенний, почти невидимый. Сеул в такую погоду становился серым и плоским, как старая фотография. В десять она позвонила Микасе. — Ты сегодня работаешь? — До двух. Потом свободна. — Встретимся? Микаса предложила приехать к ней в школу. Лекси согласилась. Ей хотелось куда-то поехать, чем-то занять руки, а сидеть в пустой квартире и смотреть в стену не хотелось совсем. Школа Микасы находилась в Мапхо, в переулке за станцией «Хапчон». Лекси добралась туда к полудню. Дождь перестал, но небо оставалось серым, и улицы блестели мокрым асфальтом. Она прошла мимо овощной лавки, мимо ремонта обуви, мимо старухи, которая сидела на пороге и чистила чеснок. Поднялась по лестнице на второй этаж. Дверь в зал была открыта. Микаса вела занятие с детской группой — дети от семи до десяти лет, все в белых кимоно, босые, сосредоточенные. Микаса показывала им стойку: ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, спина прямая. Она двигалась между ними, поправляла плечи, локти, положение головы. Её голос был тихий, но чёткий — она не кричала, не командовала, просто объясняла. Лекси села на скамейку у стены и стала смотреть. Она видела Микасу за работой всего пару раз, и каждый раз удивлялась. В обычной жизни Микаса была немногословна, иногда резка, часто отстранена. С детьми она становилась другой — терпеливой, мягкой, почти нежной. Она не сюсюкала, не заигрывала, но в каждом её движении чувствовалась забота. Занятие закончилось в час. Дети поклонились, собрали сумки, выбежали в коридор. Микаса проводила их, потом вернулась в зал и села на пол. — Ты давно здесь? — спросила она. — Где-то час. Ты хорошо с ними работаешь. — Они стараются. — Микаса вытянула ноги. — Как работа? — Работа — работа. Скандал утихает, но всё равно что-то тлеет. Эрен и Леви до сих пор не разговаривают нормально. Жан держится в стороне. Армин пытается всех мирить. — А ты? — А я пытаюсь делать свою работу и не лезть в их отношения. Получается так себе. Микаса хмыкнула. Она встала, подошла к шкафу, достала две бутылки воды. Одну протянула Лекси. — Расскажи про Леви. — Что про него? — Ты упомянула его первым. Лекси отвинтила крышку и сделала глоток. — Он сложный. Холодный, резкий, никому не доверяет. Но при этом он единственный, кто реально заботится о группе. Не о прибыли, не о репутации — о людях. Он этого не показывает, но я вижу. — Ты много про него думаешь. — Я про всех них много думаю. Это моя работа. — Нет. Про Жана ты так не говоришь. Про Армина — да, но по-другому. А про Леви у тебя голос меняется. Лекси посмотрела на неё. — Что за голос? — Как будто ты рассказываешь о ком-то, кого пытаешься понять. Не проанализировать, а именно понять. Это разные вещи. Лекси хотела возразить, но не стала. Микаса редко ошибалась в таких вещах. Она вообще редко ошибалась — у неё было чутьё на людей, выработанное годами тренировок и жизнью, которая не была к ней добра. — Может быть, — сказала Лекси. — Я не знаю. Всё запуталось. — Это нормально. — Нет, не нормально. Я здесь на работе. Я должна быть профессионалом. А вместо этого я сижу в студии с ним по вечерам и слушаю его треки. Я покупаю салфетки, потому что он сказал, что от меня пахнет табаком. Я рассказываю ему то, что не рассказываю даже тебе. Микаса молчала. Лекси продолжила: — Я не знаю, что это. Я не хочу это называть. Потому что если я назову, оно станет настоящим. А если оно станет настоящим, мне придётся с этим что-то делать. — А что с этим делать? — Не знаю. Уволиться, наверное. — Ты правда этого хочешь? — Нет. В том-то и дело. Микаса допила воду и поставила бутылку на пол. — Когда я встретила его, — сказала она, — я не хотела этого. Я вообще не хотела никого. У меня была школа, были ученики, была жизнь, которая меня устраивала. А потом пришёл он, и всё пошло к чертям. — Кто? Микаса посмотрела в окно. Дождь снова начался — мелкий, почти невесомый. — Неважно. Это было давно. Сейчас его нет. Но я помню, как сопротивлялась. Как говорила себе: это неправильно, это не вовремя, это опасно. А потом поняла, что устала сопротивляться. Что проще признать и жить дальше. — И ты признала? — Да. И это было лучшее решение в моей жизни. Даже несмотря на то, чем всё кончилось. Лекси смотрела на неё. Микаса редко говорила о прошлом, и каждое такое признание было драгоценным. — Почему ты мне это рассказываешь? — Потому что ты сейчас на том же перекрёстке. И я хочу, чтобы ты знала: что бы ты ни выбрала, это твой выбор. Не работа, не обстоятельства, не твои правила — ты. Ты имеешь право выбрать. Лекси кивнула. Она не нашлась с ответом, но слова Микасы легли внутрь, как камень в воду — медленно, глубоко. Они пообедали в том же ресторанчике, что и в прошлый раз. Микаса заказала пибимпап, Лекси — суп с клёцками. Ели молча. Потом Микаса ушла — ей нужно было готовиться к вечерней группе. Лекси осталась одна. Она пошла пешком через район, не разбирая дороги. Дождь то начинался, то переставал. Люди спешили по тротуарам, прячась под зонтами. У ларька с рыбой кричала торговка, расхваливая утренний улов. Она думала о том, что сказала Микаса. О перекрёстке. О выборе. Она не хотела выбирать. Она хотела, чтобы всё оставалось как есть — работа, офис, студия, разговоры с Леви по вечерам, его редкие почти-улыбки. Ей было достаточно. Но она знала, что так не бывает. Что рано или поздно придётся решать. Она дошла до парка, где в прошлый раз сидела на скамейке. Парк был пуст — только голуби бродили по мокрой траве. Лекси села на ту же скамейку и закурила. Дым смешивался с дождём и ветром. Она смотрела на голубей и думала о Хистории Рейсс. О мальчике с глазами Зика. О том, что где-то в этом городе живут люди, чью жизнь она перевернула одним решением. Она не знала, где они сейчас. Не знала, что с ними стало после того, как их имена появились в газетах. Она могла бы узнать — у неё были ресурсы. Но она боялась. Боялась увидеть последствия своей работы. Боялась узнать, что мальчик плачет по ночам, а Хистория не может выйти на улицу, потому что её фотографии у всех на глазах. Она сделала то, что должна была, — и теперь жила с этим. Сигарета догорела. Она выбросила окурок в урну и встала. Вечером она вернулась в SINA. Не потому что было нужно — она просто не хотела сидеть дома. Квартира была пустая, телевизор не работал, книг она с собой не взяла. А в офисе всегда было чем заняться. Она поднялась на свой этаж, включила свет, села за стол. Открыла ноутбук. Проверила почту — ничего срочного. Просмотрела новости — Зик исчез из заголовков, его место заняли другие скандалы. Жизнь шла дальше. Она уже собиралась выключить компьютер, когда в дверь постучали. — Войдите. Это был Леви. Он был в чёрной водолазке и тёмных джинсах — его обычная одежда. Волосы зачёсаны назад. В руке — стаканчик с чаем из автомата. — Я думал, у вас выходной, — сказал он. — У меня выходной. Я просто зашла проверить почту. — В воскресенье вечером. — А вы что здесь делаете в воскресенье вечером? — Работаю над треком. — Он прошёл в офис и сел на стул без приглашения. Это уже стало привычкой. — Вы были у Микасы. Лекси подняла брови. — Откуда вы знаете? — Армин сказал. Он видел, как вы уходили. — Армин следит за мной? — Армин следит за всеми. Это его способ заботиться. — Леви отпил чай. — Микаса Аккерман. Она ваша подруга. — Да. А что? — Ничего. Просто фамилия редкая. Я подумал, может, родственница. — Она говорила то же самое про вас. Но она не знает свою семью. Родители умерли, когда она была ребёнком. Её вырастил отчим. Леви кивнул. Он не стал развивать тему, и Лекси не стала настаивать. Она знала, что он не любит говорить о личном, — каждая крупица информации давалась с трудом. — Как трек? — спросила она. — Никак. Застрял на середине. — Можно послушать? Леви помедлил. Потом встал. — Пойдёмте. Они спустились в студию А. Леви включил пульт, загрузил запись. Протянул Лекси наушники. Она слушала. Тот же трек, что и в прошлый раз, — «Чистый лист». Фортепиано, бас, бит. Голос Леви — низкий, ровный, без эмоций. Текст был почти тот же, но он добавил новый куплет — о человеке, который привык к грязи и перестал её замечать. «Я мыл руки, пока не стёр кожу, но грязь была глубже». Когда трек закончился, Лекси сняла наушники. — Вы изменили текст. — Да. Старый был... слишком простой. — Этот лучше. Но он мрачнее. — Я не умею писать весёлые песни. — Я заметила. — Лекси положила наушники на пульт. — О ком он? — Ни о ком конкретно. Просто мысли. — Вы врёте. Леви посмотрел на неё. Она выдержала его взгляд. — Хорошо, — сказал он. — О Кенни. И немного обо мне. — О том, как вы моете руки. — О том, что грязь не смывается. Можно оттереть кожу до крови, но то, что внутри, останется. — Вы про предательство? — Про всё. Про индустрию. Про SINA. Про то, что я делаю вид, будто я чистый, а на самом деле я часть этой машины. Лекси помолчала. — Вы не часть машины, — сказала она. — Вы — человек, который пытается в ней выжить и сохранить тех, кто ему дорог. Это разные вещи. — Вы так думаете? — Я знаю. Я работала с настоящими частями машин. С людьми, которым плевать. Которые готовы уничтожить любого ради прибыли. Вы не такой. Леви отвёл взгляд. Он смотрел на монитор, на мигающий курсор, на недописанный трек. — Вы говорили про предательство, — сказала Лекси. — Про Кенни. Что он сделал? Леви долго молчал. Лекси уже подумала, что он не ответит. — Он вырастил меня, — сказал он наконец. — Я был уличным мальчишкой. Танцевал в переходах за мелочь. Он нашёл меня, привёл в SINA, сделал трейни. Учил всему — танцевать, петь, держать спину. Говорил, что шоу-бизнес — это война. Что нужно быть сильным. Что нельзя доверять. — И вы поверили. — Да. А потом он исчез. Забрал деньги с общего счёта — не только свои, но и мои. Я остался с контрактом, группой и пустым банковским счётом. Мне было двадцать. Лекси слушала, не перебивая. — Я не видел его с тех пор. Пять лет. Не знаю, жив ли он. Не знаю, где он. Иногда я думаю, что, если бы он вернулся, я бы не знал, что ему сказать. Может, ударил бы. Может, просто посмотрел и ушёл. — Он был вам как отец, — сказала Лекси. — Он был мне как командир. Отец — это другое. Отцы любят. Кенни не любил. Он тренировал. Лекси подумала о своём отце — человеке, которого она почти не знала. Он ушёл, когда ей было шесть. Мать говорила, что он «не справился с ответственностью». Лекси не помнила его лица — только фотографии, где она сидит у него на коленях, смеётся, а он держит её за руку. — У меня не было отца, — сказала она. — В смысле, он был, но ушёл рано. Я не помню его. Мать вырастила меня одна. Она говорила, что это к лучшему. — Она была права? — Не знаю. Может быть. Я перестала об этом думать. Леви посмотрел на неё. — Вы поэтому стали пиарщиком? Чтобы всё контролировать? — Наверное. Я не люблю, когда что-то выходит из-под контроля. А в пиаре контроль — это всё. Ты управляешь информацией, а значит — реальностью. — Это иллюзия. — Я знаю. Но иллюзия лучше, чем хаос. Леви кивнул. Он понимал. Они сидели в студии ещё час. Не говорили — просто слушали музыку. Леви включал старые записи, джаз, инструментальные композиции. Лекси сидела в углу с ноутбуком, но не работала — просто смотрела на экран. Ей было спокойно. Впервые за долгое время она не чувствовала необходимости что-то делать, решать, контролировать. Просто быть. В десять вечера Леви выключил пульт. — Мне завтра рано, — сказал он. — Репетиция в восемь. — Мне тоже. Интервью Эрена в десять. — Вы будете присутствовать? — Да. На случай, если он скажет что-то не то. — Он скажет. Он всегда говорит что-то не то. Но, может быть, на этот раз это будет правильное «не то». Лекси улыбнулась. — Посмотрим. Они вышли из студии вместе. В лифте стояли молча, глядя на мигающие цифры этажей. На первом этаже разошлись — Леви к служебному выходу, Лекси к главному. — Лекси, — сказал Леви, не оборачиваясь. — Да? — Вы хороший пиарщик. — Спасибо. Вы хороший лидер. — Я не это имел в виду. Он вышел. Лекси осталась стоять в вестибюле, глядя на закрывающуюся дверь. Она поняла, что он имел в виду. И от этого было страшно. И хорошо. И... всё сразу.