Не подлежит разглашению

Леви узнал о том, что Лекси рассказала Армину, от Ханджи. Ханджи никогда не умела хранить секреты — точнее, она умела, но только те, которые считала нужным хранить. А этот секрет она не считала нужным хранить от Леви. Она пришла к нему в студию поздно вечером, села на стул, положила ногу на ногу и сказала: — Твоя пиарщица пошла против Эрвина. Леви оторвался от пульта. Он работал над аранжировкой уже третий час и не сразу понял, о чём речь. — Что? — Лекси. Она рассказала Армину про фотографии. Про Энни. Про варианты, которые дал Эрвин. Про всё. Леви отложил наушники. — Когда? — В пятницу вечером. Она вызвала его в кофейню и выложила всё. Сказала, что он должен решать сам. Что она не будет уничтожать Энни. — Откуда ты знаешь? — Она сама мне рассказала. Вчера. — Ханджи помолчала. — Я думала, ты должен знать. Потому что если Эрвин узнает, ей конец. А ты, кажется, единственный, кто может её защитить. Леви ничего не ответил. Он сидел и смотрел на мигающие огоньки на пульте. В голове крутилось несколько мыслей одновременно. Первая: она сделала то, что он сам бы сделал на её месте. Вторая: она рискует всем — работой, репутацией, возможно, свободой, если Эрвин решит действовать жёстко. Третья: он не знал, что чувствует по этому поводу, но что-то определённо чувствовал. — Ты поговоришь с ней? — спросила Ханджи. — Да. — Когда? — Сегодня. Он нашёл её в офисе поздно вечером. Она сидела за столом, перед ней был открыт ноутбук и несколько распечаток. На стене висела та же доска с фотографиями — Зик, Хистория Рейсс, мальчик с вопросительным знаком, а теперь ещё и Энни, приколотая сбоку. Лекси что-то писала в блокноте, когда он вошёл, и не сразу подняла голову. — Вы ещё здесь? — спросила она. — Я мог бы спросить то же самое. — Работа. Леви закрыл дверь. Плотно, до щелчка. Он не хотел, чтобы кто-то случайно услышал этот разговор. — Ханджи мне рассказала. Лекси отложила ручку. — Что именно? — Что вы пошли против Эрвина. Что рассказали Армину про фотографии. Про варианты. Про всё. — Это правда. — Вы понимаете, что он с вами сделает, если узнает? — Понимаю. Леви прошёлся по офису. Три шага до стены, три шага обратно. Комната была маленькая, и он чувствовал себя зверем в клетке. Ему нужно было двигаться, чтобы не взорваться. — Зачем? — спросил он наконец. — Зачем вы это сделали? Это не ваша битва. Армин вам никто. Энни вам никто. Вы могли просто выполнить приказ, получить зарплату и не лезть в это дерьмо. — Могла. — Но не стали. — Не стала. — Почему? Она посмотрела на него. Прямо, не отводя взгляда. У неё были уставшие глаза — красные от недосыпа, с тёмными кругами. Он вдруг подумал, что она, наверное, не спала нормально несколько недель. Как и он. — Потому что я больше не могу, — сказала она. — Я делала это раньше. Уничтожала людей, которые не сделали мне ничего плохого. Политиков, журналистов, актёров, обычных людей, которые просто оказались не в то время не в том месте. Я говорила себе, что это работа. Что цель оправдывает средства. Что я просто инструмент. — А сейчас? — А сейчас я понимаю, что инструмент тоже несёт ответственность. Нож не виноват, что его взяли в руки. Но если ты знаешь, что ты нож, и продолжаешь резать, — это уже твой выбор. Леви остановился. Он смотрел на неё и думал о Кенни. О том, как тот говорил: «Не привязывайся, не доверяй, не показывай слабость». Кенни тоже считал себя инструментом. И Леви долгое время считал себя таким же. Машиной, которая делает свою работу и не задаёт вопросов. Но Кенни предал его. Исчез с деньгами, оставив двадцатилетнего парня с контрактом и группой, которая только начинала. И Леви тогда поклялся, что больше никогда не будет инструментом. Что он будет сам решать, кого защищать, а кого — нет. И вот теперь перед ним сидела женщина, которая сделала тот же выбор. Которая отказалась быть ножом в чужих руках. Которая рисковала всем, чтобы защитить людей, которые не были ей даже друзьями. Он не знал, что чувствует. Это было похоже на злость — но не на неё. На себя. На то, что он не смог защитить её от этого выбора. На то, что она оказалась смелее, чем он ожидал. На то, что она вообще оказалась здесь — в его жизни, в его студии, в его голове, — и он ничего не мог с этим поделать. — Вы идиотка, — сказал он. — Знаю. — Вы могли потерять всё. Работу, репутацию, будущее. — Знаю. — И вы всё равно это сделали. — Да. Он стоял напротив неё. Она сидела за столом, и между ними было меньше метра. Он чувствовал запах её кофе и сигарет — она опять курила, хотя он просил не курить перед встречами с ним. И ещё что-то — её духи, что-то цитрусовое, лёгкое. Он заметил этот запах ещё в первый раз, в студии, и с тех пор не мог от него избавиться. — Армину вы рассказали, — сказал он. — Мне когда собирались? — Сегодня. Вы опередили. — Я всегда опережаю. — Кроме тех случаев, когда нет. Он почти усмехнулся. Почти. — Что вы ему сказали? — Правду. Про фотографии. Про варианты Эрвина. Про то, что я не буду уничтожать Энни. Я дала ему выбор. — И что он выбрал? — Он не бросит её. Даже если придётся уйти из группы. Леви кивнул. Он ожидал этого. Армин был самым тихим из них, самым вежливым, самым осторожным — но когда дело касалось принципов, он становился твёрже стали. Леви знал это давно. С тех пор, как они ещё трейни были и Армин, тогда семнадцатилетний, встал между Эреном и инструктором, который хотел ударить его за неправильную стойку. Он не дрался — просто стоял и смотрел, и инструктор отступил. — Я прикрою его, — сказал Леви. — Я уже говорил. — Я знаю. Я ему передала. — Вы передали ему мои слова? — Он должен был знать, что не один. Леви снова прошёлся по комнате. Три шага туда, три обратно. Он думал о том, что теперь вся эта история завязана в узел, который невозможно распутать. Армин и Энни. Лекси и её саботаж. Он сам, обещавший прикрыть их всех. Эрвин с его вечным чаем и вечными шахматами. «Мария», которая нависала над всем этим, как тень. — Эрвин узнает, — сказал он. — Рано или поздно. Он всегда узнаёт. — Я знаю. Я готова. — К чему? К увольнению? К суду? К тому, что вас внесут в чёрные списки и вы больше никогда не найдёте работу в этой индустрии? — К этому тоже. Леви остановился. Он стоял к ней спиной, глядя на доску с фотографиями. Хистория Рейсс. Мальчик с вопросительным знаком. Теперь ещё Энни. Лица людей, которых Лекси отказалась уничтожать. Лица людей, которых она решила защитить ценой своей карьеры. — Почему вы мне это рассказываете? — спросила она вдруг. — Почему не пошли к Эрвину? Вы могли бы сдать меня, и он был бы вам благодарен. — Я не сдаю своих. — Я ваша? Леви обернулся. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Не вызов. Не страх. Что-то другое, чему он не мог подобрать название. — Вы — часть группы, — сказал он. — Может, не официально. Но вы защищаете моих людей. Значит, вы моя. — Это не одно и то же. — Я знаю. Они смотрели друг на друга. В комнате было тихо, только гудел кондиционер и где-то далеко, внизу, шумел город. Леви чувствовал, как внутри что-то нарастает — не злость, не раздражение, а что-то другое, что-то, что он долго заталкивал поглубже и от чего теперь не мог отвернуться. Она была здесь. Она была настоящей. Она не боялась его, не льстила ему, не пыталась использовать. Она просто делала то, что считала правильным. И она устала — так же, как он. И она была одна — так же, как он. Он подошёл к столу. Ближе, чем нужно. Она подняла голову. Он смотрел на неё сверху вниз, и она не отводила взгляд. — Чёрт, — сказал он. И поцеловал её. Это вышло само. Он не планировал, не просчитывал, не взвешивал. Он просто перестал держать себя. Рука легла на её затылок — пальцы зарылись в волосы, сжали их, грубо, почти до боли. Другая рука упёрлась в стол, рядом с её ноутбуком. Он наклонился над ней и поцеловал — резко, жёстко, без предисловий. В голове билась одна мысль: нельзя. Нельзя. Ты лидер, она пиарщик, это нарушение всего, что ты себе обещал. Ты не имеешь права. Ты не должен. Ты всегда держал себя в руках, всегда контролировал, всегда был холодным. Какого чёрта ты делаешь. Но её губы были тёплые, и она ответила — не оттолкнула, не замерла, а ответила, и её пальцы вцепились в его водолазку, как будто она держалась за него, чтобы не упасть. Он почувствовал вкус кофе и сигарет, и это было неправильно, отвратительно, но ему было плевать. Ему было плевать на всё — на Эрвина, на контракты, на последствия. На то, что он сейчас делает именно то, что обещал себе никогда не делать: позволяет себе слабость. Позволяет себе хотеть. Злость на самого себя смешалась с чем-то другим — с голодом, с отчаянием, с облегчением от того, что он наконец перестал притворяться. Что он наконец сделал то, что хотел сделать уже несколько недель. Может, дольше. Он оторвался от неё так же резко, как начал. Отстранился. Выпрямился. Его дыхание было рваным, и он ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что не смог сдержаться. За то, что показал ей — показал себе — что он не железный. Что под всей этой бронёй есть что-то живое, что-то, что хочет, что-то, что болит. Лекси смотрела на него. Её губы были припухшие, волосы растрёпаны. Она не сказала ни слова. Просто смотрела. — Это ничего не значит, — сказал он. Голос прозвучал хрипло, и он сам себе не поверил. — Ты врёшь, — сказала она тихо. — Я знаю. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. В коридоре он прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось как после концерта. Во рту всё ещё был её вкус — кофе, сигареты и что-то ещё, что-то, что он не мог назвать. Он думал о том, что только что произошло. О том, что он нарушил собственное правило. О том, что он позволил себе то, чего не позволял никогда. О том, что она теперь знает. И он знает. И это знание никуда не денется. Он ударил кулаком по стене — не сильно, просто чтобы почувствовать боль. Боль помогала думать. Нельзя. Нельзя. Она работает на SINA. Ты — лидер группы. Если кто-то узнает, это поставит под удар всех. Армина, Эрена, Жана. Всё, что ты строил десять лет. Но даже думая это, он знал, что уже поздно. Что он переступил черту. Что поцелуй — это не то, что можно забыть или сделать вид, что ничего не было. Он открыл глаза и пошёл к лифту. Ему нужно было домой. Принять душ. Выпить чай. Подумать. Но он знал, что думать не получится. Потому что в голове будет крутиться только одно: её лицо, её губы, её пальцы на его водолазке. И то, как она сказала: «Ты врёшь». Она была права. Он врал. Он врал себе все эти недели. И теперь правда вылезла наружу, грубая, неудобная, невозможная. Лекси осталась в офисе одна. Она сидела за столом и смотрела на дверь, за которой он исчез. Её губы горели. Пальцы всё ещё помнили текстуру его водолазки — тонкая шерсть, тёплая от его тела. Она слышала его дыхание — рваное, злое, отчаянное. Она чувствовала его руку на своём затылке — сильную, почти грубую. Она поднесла пальцы к губам. Они дрожали. «Это ничего не значит». Она знала, что он врёт. Она видела это в его глазах — в ту секунду, когда он отстранился, когда он смотрел на неё, как будто она была его погибелью. Она видела эту смесь ярости и беспомощности. Он ненавидел себя за то, что сделал. Но он сделал. И она ответила. Она откинулась в кресле и закрыла глаза. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Она должна была остановить его. Должна была оттолкнуть. Должна была сказать: «Нет, это неправильно, мы не можем». Но она не сказала. Она ответила на поцелуй, потому что хотела этого. Хотела уже несколько недель. Может, с самого первого дня, когда он посмотрел на неё через стол в студии А и сказал: «Вы курите». Она не знала, что будет дальше. Он сказал: «Это ничего не значит», но оба знали, что это ложь. Завтра они встретятся на репетиции, или в студии, или в коридоре, и им придётся делать вид, что ничего не было. Или не делать вид. Она не знала, что сложнее. Она открыла глаза и посмотрела на доску с фотографиями. Лица смотрели на неё — Зик, Хистория, мальчик, Энни. Все они были частью одной большой истории. И теперь она сама стала её частью. Она выключила ноутбук и пошла домой. Ночной Сеул встретил её холодным ветром и огнями витрин. Она шла и думала о том, что всё изменилось. Что она переступила черту — не тогда, когда пошла против Эрвина, а сейчас, когда позволила себе почувствовать. И что самое страшное — она не жалела.