Моя (белокурая) тревожность

В полицейском участке жизнь была без примеси вымысла – настоящей. Такой, какова и есть она, холодная, влажная, с яркостью той, что скорее ослепит, чем укажет путь. Илья вошёл торопливо, дверь без доводчика бросил, и та захлопнулась громко. Послевкусие, только слуховое, подарило звуки стекла дрожащего, стон петель дверных. По ним масло плачет или вовсе замена, а они тут. И Илья тут. И Петя.  – Мала-доой чела-а-веек! – Илью позвала женщина, что при входе сидела не то сторожем, не то администратором. Илья паспорт свой достал спешно и к ней подошёл, к фигуре её формы неясной, за стеклом скрытой. Стекло это верно из кривого зеркала достали, и в полицейский участок снесли. В этом месте, заметил Илья, всё такое – как из зазеркалья, мира пустого, богом и бесом забытого.  Паспорт он показал, причину визита объяснил и отправлен был дальше, к задержанным. Зашёл Илья, не стучась, в помещение сырое, бедностью и отчаянием пропахшее, с камерами и решётками, пространство обрамляющими. За решетками этими люди сидели, и смотреть на них было больно: наркоманы, в поисках дозы мечущиеся, бомжи, сон с реальностью путающие годы долгие, воры, мелкие и крупные, плачущие и смеющиеся, но все – буравящие Илью, светлого, чистого, взглядами своими, ненавистью полными. Завистью.  Малинин застыл у входа, ища Петра глазами ясными, испуга полными. Нашел. В камере с наркоманом, на полу лежащим, стенающим, сидел Гуменник и стену буравил взглядом задумчивым. Тяжёлым. Богу одному известно, о чём думал брюнет. Или не Богу?.. Петя спокойно сидел, недвижим, на стоны чужие внимания не обращал и руками лишь теребил неясное. Илья присмотрелся – кубик Рубика. Петя собирал его и разбирал раз за разом, взглядом не проверяя результат. Малинин сглотнул.  За дверью ругань послышалась и шаги тяжёлые. Илюша вглубь прошёл, пространство вошедшему давая. Грузный, усталый мужчина в форме и с рацией. Этих людей бы запечатлеть и показывать фото образцом противоположностей.  – Здравствуйте, я… – Вам этот горе-певец звонил? – перебил полицейский, за стол садясь.  – Горе-певец? – не понял Илья, – Вы про Петра?  – Про него самого, – выдохнул мент и кивнул Илье на стул, что напротив.  – Что… Что произошло? Почему он здесь? – Малинин чувствовал, как ладони его мелкими каплями пота холодного покрываться. Он изо всех сил старался сдерживать тревогу свою, но обороны лишь на внешний фасад хватило. Внутри Илью мышцей при растяжке вытягивало, и тянуло, тянуло до боли, до пределов немыслимых.  – Аа, ммм, так вы не в курсе? – лениво удивился полицейский, – С друзьями своими песни запрещённые распевал у Эрмитажа. Такой там концерт устроили, мама родная.  Илья сглотнул, бросив взгляд на Петю. Гуменник внимания на него не обращал, стену глазами буравя, кубик сотый раз собирая. Малинин присмотрелся. Брюнет бормотал что-то едва заметно. Молитва? Блондин не был уверен в том, что именно Петя шептал, но выглядело это стеклянно, пугающе. Илья сглотнул. Он ни разу не видел, как молится Гуменник.  – С друзьями. И где же эти… друзья?.. – Илья терял самообладание и надеялся, что беседа эта скоро прекратится.  – Поймают их скоро, вы не сомневайтесь. Я, молодой человек, мм, почему дал ему вам позвонить, – полицейский чуть к Илье потянулся, на тон перейдя заговорщический, – Он единственный не бежал. Не пытался даже. Проблем нам не принёс никаких, руки сам за спину завёл, ммм, чтоб нам легче было… ха-ха! Экспонат, чё уж. Блаженный, – на этом слове полицейского Илью перекосило. Только он может Петю так называть. Нельзя другим. Нельзя!  – А ситуация сейчас в стране, ммм, ооо, какая. По тонкому льду друг ваш прошелся. Ему бы статейку какую, мм, госизмену, скажем. Даа, и на десяток лет в дали дали дальние, но… – Я вас понял, – осторожно начал Малинин, – Что я могу сейчас сделать? – тревожность его в полный рост поднялась и заменила на ходу «должен» на «могу». Не должен. Им – не должен ничего.  – Что от меня нужно?  – Залог, – продолжал заговорщически мент, сигарету зажигая, – Пятьдесят тысяч. Только с блаженным так можно. Друзей его по несчастью ни за какие деньги не отмазать… Малинин перебил мента тем, что тут же положил на стол 50к, и взгляд свой синий в рожу его заплывшую впёр.  – Приятно иметь дело с понимающими людьми, – усмехнулся мусор. Ключ взял, поднялся, камеру Петеньки отпер. Гуменник на месте сидел, бормотать продолжая, пальцами работать, как заведённый. Мент смеялся над ним, подбрасывая новые оттенки «блаженного» или «отъехавшего», пока Илюша Петю поднимал осторожно, сумку его спортивную на плечо себе закидывал. Выводил друга из камеры, из транса, из самого его. Испуганного, бледного.  – Прости, – сказал Петя тихо, когда оба шли по Невскому проспекту. Илья брови вскинул. Странно это было. Блондин понимал, за что длинноволосый извиняется, и не понимал – одновременно. – Я верну тебе залог. Сейчас, переведу, – так же тихо продолжал Петя, доставая из кармана телефон. Новый телефон, Илюшей подаренный. Не потерял, не разбил. Менту этому не показал даже.  – Пётр! – Илья грубо запихал Айфон обратно в карман Пети, – Клянусь, ещё раз ты заговоришь со мной о долгах, я устрою тебе персональную истерику!  Петя засмеялся мягко, тихо, а Илье смеяться не хотелось. Он брюнета взглядом сверлил, считать его пытаясь, но сверление это самому Малинину бумерангом возвращалось. Умом Петра не понять, аршином общим не измерить. У него особенная стать, и в эту стать даже верить нельзя, настолько она нереальная, иллюзорная. Настолько она особенная.  Илье вдруг больно стало. Под рёбрами, глубоко-глубоко что-то стягивалось в одно точку, как стягивает длинные волосы неудобный крабик. Илью потянуло глазами от Петра подальше – на него и смотреть дольше минуты нельзя без последствий. Илью в пот бросило, и слёзы на глаза навернулись горячие, крупные.  – Это ты меня прости, – заговорил Илья дрожащим голосом, – Прости меня, Петя. Ты… просто, ты… мне нечего сказать. Я не знаю, что это за ерунда во мне. Бред, в который я тебя втягиваю непонятно зачем. Пачкаю тебя, а ты ведь… ты…  Плакать на улице, в самом центре города – Илье страшно, но остановиться было ещё страшнее.  – Пачкаешь? – не понял Гуменник, – Испачкаешь – помоюсь. Стоит из-за этого плакать? – Петя смотрел на Илью, а Илья куда угодно смотрел, лишь бы не в ответ, и плакал, дрожа мелко, сдерживаюсь натужно, – Если ты испачкаешься – и тебя помою. Ну, чего ты?..  Илья смеялся лицом, а душа и тело его плакали. Влагу солёную на щёки брызгали, непониманием вызванную. Непониманием того, что… что происходит? Почему Илья пришёл за Петей в участок среди ночи, почему деньги отдал за него не колеблясь, почему вообще ждал его? Почему Петя вот это говорит ему сейчас и улыбается, почему Илья плачет?  – Петь, – Илья вытер рукавами слёзы непрошенные и на Гуменника уставился, – Что за песни ты пел и зачем? Петя умолк. Взгляд его ртутным холодом полон стал, дыхание тяжестью одной обернулось.   – Это пройдёт, – тихо сказал Петя.  – Что? – Илья к нему ближе стал на полшага. Пётр сглотнул, губы его дрогнули, шея лебединая напряглась заметно.  – Это точно пройдёт. С пакетом мокрым на голове, с электрометками на руке. Моя Россия сидит в тюрьме, но верь же мне: это пройдёт! Последние два слова Петя крикнул, громко так, от души, руки расставив широко. Илья вздрогнул всем телом, Петю за руки схватил, вниз его потянул слегка. А Гуменник смеялся лишь, и сейчас только Илюша заметил к уголках глаз Петруши влагу. Скромную, сдерживаемую упорно.  – Ну и зачем, Петь? Зачем? Ты чего добиться хочешь?..  – Добра, – шепнул Пётр в ответ, – Мира и добра. Чтобы мужчины любили жён, чтобы жёны рожали, чтобы сыто люди жили, долго и… – Гуменник слово последнее всегда с запинкой произносил, – И в любви.  – В любви, – тихо повторил Илья. Петя кивнул.  – Жизнь моя, жизнь колоска одного во ржи целой, жизнь муравья в умирающем муравейнике, она – ничто. Я… Я должен людям служить, во благо их страдать и сердце своё отдать людям. Сегодня я почти смог. Знаешь… Там, у Эрмитажа было столько людей… молодых, зрелых, и они пели, Илюш, они все пели… и смеялись, и в глазах их я видел веру в завтрашний день. Потом мигалки. Люди разбежались, друзья по команде по машинам разбились. Меня звали, а я не шёл. Стоял там, как идиот, Как отслуживший – куда бежать?.. Зачем? Я сделал всё.  Илья слушал это всё и чувствовал, как потихоньку с ума сходил. Петя не ценит свою жизнь. Крестик свой нацепил, взгляд отрепетировал тяжёлый, интеллектом обезображенный, и… и что? Илья хотел ругаться начать на него, бредом полоумного назвать всю дичь эту, но обломался вдруг на полуслове. Он ведь Петю именно таким встретил. Именно таким нашёл. Потерянным, не выспавшимся, на краю моста на роликах стоявшем. Петруша блаженный. Илья сам его так назвал. Так чего теперь злится? Ругается теперь – чего?  – Ты ради людей жить хочешь? – тихо уточнил Илья. – Хочу, – сказал Петя так, чтобы его не расслышала ночная хмарь питерских улиц. Малинин взял вдруг Петю за плечи осторожно, на месте удержал, на себя развернул.  – А если… а если сократить этот безумный список? – заговорил Илья тревожно, бегло, – Человечество. Люди. Почему бы не попробовать жить ради… нескольких людей?..  – Ради… – Петя взгляд свой в асфальт упёр, – Ради учеников?  Илья замер на секунду. Надо выяснить, что за ученики, но точно не сейчас. Сейчас нужно… – Ради учеников, – подтвердил Малинин, по плечам Петра поглаживая, – Если они тебе дороги, ради них живи. Только… только живи, пожалуйста. И… Петь?  – М? – Гуменник взгляд свой от асфальта оторвал наконец и на Илью обратил.  – Можно… можно тебя обнять? – спросил Илья, и сердце его… да лучше бы не было у него сердца, лучше б во всём мире не было этой конструкции, сложной и чувствительной. Илья на Петю смотрел, а Петя молчал. Долго молчал, на Илью глядя.  – Нет, я понимаю всё, – залепетал Илюша, – Если ты не хочешь… Илью прервали. Прервали тёплыми, полными жизни крепкой, объятиями. Гуменник крепко обнял его, и, кажется, дрожал всем телом своим красивым. Тонким.  – Петруш, – прошептал Илья ему в шею, в ответ обнимая.  Малинин бы все свои деньги под залог  отдал, лишь бы пережить это ещё хоть раз. Лишь бы пережить. Лишь бы раз ещё обнять, или, лучше – не размыкаться.