Моя (белокурая) тревожность

Бей. Беги. Замри.  Реакцией Пети всегда было третье.  Руки Ильи на шее, его губы – на губах брюнета, и Гуменника распластало по всем возможным атмосферам. Разложило на кости и капилляры, и Илюша этим пользовался. Не чувствуя в пьяном теле сопротивления, он углубил поцелуй, хозяйничая в чужом рту опытным языком. Так, чтоб не осталось вкуса Ильи и Пети – чтобы вкус стал общим хотя бы сейчас, хотя бы на эти жалкие минуты. Дрожа, Гуменник отстранился. – Илья, – зашептал он торопливо. Малинин шеи его не отпускал, выпрямиться ему не давал. Хотел и дальше чувствовать горячий шёпот Пети, алкоголем и джазом пропитанный, на губах своих, щеках, веках. – Илья, ты… ты же про дружбу говорил, разве это?.. – Какие друзья не целуются по пьяни? – и снова это развратное выражение лица. Всего на секунду Илюша закрыл глаза, зажмурился прям, и язык высунул. Секунда, прежде чем вновь припасть к желанным губам. Мягким, розовым. Нецелованным. Малинин силён в стратегии «будет по-моему», вот и сейчас блондин опустил руки свои на плечи точёные, вниз их направил и ногой ноги Петруши считай подсёк. Петя телом пьяным на траву упал, боли не чувствуя, глаза свои распахнул с примесью леса, с поволокой.  – Илья, – вокруг люди шумели, весельем своим все миры параллельные наполняя, не смотрели на несчастный пруд с маленькой трагедией, на берегу развернувшейся. Малинин руками своими вжимал Петю в траву и вновь губами своими к нему потянулся. Брюнет ладонями вцепился в чужие предплечья и  отвернулся резко – поцелуй Малинина пришёлся на щёку, слюнявый, чувственный.  – Илья, перестань, пожалуйста, – Петя задрожал сильнее, листиком одиноким на дереве высоком. И ветром осенним, промозглым, был Малинин. Илья не поднимался. Дышал ему в щёку, носом своим холодным шеи касался. Его умиляла, даже смешила чужая хватка крепкая на предплечьях. – Илья, я хочу крепкую традиционную семью, – замутнённое алкоголем сознание Гуменника дна искало в этом бушующем море, за доски судна тонувшего хваталось. Сознание его – солдат на передовой, что первый обстрел на шкуре своей ощутил и выдавал теперь по инерции всё ранее выученное. На рефлексах.  – А точно ли ты этого хочешь? – улыбался Илья, – Точно ты? Не твой папа? – тёплые губы мягко коснулись напряжённой шеи, и тело под ним сжалось, – Как по мне, ты хочешь пить со мной просекко и танцевать вальс под джаз. Как ты танцевал, Петенька, видел бы ты себя… – Илья вновь коснулся губами его шеи, и Петя шею в плечи вжал. Руками ситуацией завладел и перевернул наглого блондина на траву.  – Илья… Иль…я, – голос Гуменника дрожал, сам Петя от Малинина отодвинулся на траве влажной, – Если… если ты сейчас извинишься, я… я прощу, я правда прощу и мы забудем об этом.  Илья замер. Он взглянул пристально в глаза напуганные напротив и увидел в них лишь испуг искренний, замешательство. Увидел боязнь чего-то, что далеко в будущем, борьбу увидел, потерянность, кротость природную. Малинин сглотнул. Прикусил губу. В траву влажную взглядом поплывшим упёрся. Он переборщил. Он снова полез к Пете пьяным.  Возможно, он украл его первый поцелуй.  – Извини, – тихо сказал Малинин, – Прости, Петь. Это ерунда всё, я не должен был, правда.  Вопреки ожиданиям Ильи, Петя улыбнулся. Сначала осторожно, ямочки свои чудесные на щеках являя, потом с зубами, радуясь, как ребёнок, чему-то своему. Гуменник встал резво и протянул Малинину руку.  – Поехали домой? – улыбался Петя, Илюшу поднимая, – У меня тренировка завтра.  – Конечно, – тут же выдал Илья стыдливо, – Я такси вызываю.  Время близится к четырём утра.  Петя в машину сел, улыбаясь пьяно.  Илья сел, думая о чём-то своём. О чём-то, что окно такси открыло и голову свою с волосами расплетёнными высунуло. Свежий воздух вдыхало, «Уууууххх-ууу!» не то рокерское, не то басяцкое выкрикивало.  Растягивало так, что сердце Ильи биться начинало живо. Искренне. 

***

После пьянки сей Илюша проснулся в 4 часа дня. Он молод и свеж, от чего штормило его несильно, но голова тяжёлая была неимоверно. Не от алкоголя – от мыслей, от кадров, вереницами друг друга сменяющих. Малинин помнил всё. Каждый палец на его предплечьях, каждый поцелуй в губы, в щёку, в шею. Каждый волосок длинный, тёмный, к губам Ильи прилипший. Каждую травинку, что тело под ним пейзажным фоном, драпировкой бархатной фигуру Петра обрамляла. Малинин за голову схватился, помня и то, как отреагировал Петя. Как Илья напугал его.  Малинин метнул взгляд на соседскую кровать. Петра нет. Конечно, его нет. Либо тренировка, либо работа, либо пленэр в одном из садов питерских. Губы кусая, Малинин с кровати подорвался и в ванную полетел, в порядок себя приводить, к жизни человеческой возвращаясь. В ближайшей кофейне Илюша за макбуком добрых три часа провёл. Бариста его не выгоняли – Малинин их покупками своими и чаевыми щедрыми сердца их расплавил. В комнату блондин вернулся часам к восьми, а Пети так и не было. Блондин мозгом понимал, что лезть в чужую жизнь не должен, но душа колотилась и судорогами исходила под сердцем, к позвоночнику ближе. Илья сглотнул стыдливо, вспоминая окромя ночи последствия её. Реакцию тела своего на глаза чистые, серо-зелёные, на изгибы фигуры чужой во время танца. Вспоминая, как по возвращении в комнату, Илья первым ванную занял и минут десять не мылся вовсе, хотя воду включил на полную.  Илюша краской залился. Фильм поставил.  Фильм кончился.  Малинин вновь Петю набрал – ответа нет.  Илюша домашнюю работу свою начал даже, над листами акварельными с карандашами твёрдыми корпел, а Гуменника нет. Время к нулям шло неумолимо, и Илья кожей чуял, что дело тут нечисто. Спортсмен ведь, дисциплина, все дела. Только Илье дисциплину его нарушать можно. Поймав себя на этой мысли, Малинин похлопал себя по щекам белым, румянцем здоровым залитым, и вновь к телефону потянулся.  Телефон завибрировал в руках его. На экране высветился незнакомый номер. Илья аппарат отложил, на мошенников думая, но вот, ему второй раз позвонили. С того же номера. Хмурясь, Илюша трубку снял, к уху поднёс.  – Илья, – голос тревожный, знакомый до боли, – Илья, ты меня слышишь?  – Петь, ты, что ли?  – Я, – был ответ. И тишина.  – А… А чего с чужого номера? Тебя почему в комнате нет?  – Илья, я, в общем, – Петя усмехнулся. Илью дрожь взяла – он знает, как Петя усмехается, как пробирает плечи его волна смеха, одна, зато мощная, живая, – Я в тюрьме. Забери меня, пожалуйста?  Секунда тишины.  – Выезжаю, – был ответ. Илья положил трубку, схватил портфель и покинул общажную комнату.