Муза

      Мёджи — удивительный город.       Он понимает это ещё на подъезде к станции, когда поезд, вынырнув из туннеля, выезжает на битый снарядами чёрный мост, похожий на огромный переломанный хребет.       Красиво.       Так красиво, что дух захватывает.       Первые — пробные — фото он делает ещё из окна своего купе.       Капли тумана на стекле.       Дно ущелья и обмелевшая дикая река поверх.       Грозный сторожевой вертолет над черной водою, похожий на механическую неживую стрекозу.       Чужая земля — а стала их.       Его сердце начинает биться чаще.       На станции его уже ждут: полковник Мацуока.       Нет, он, конечно, справился бы и сам, как справлялся в Степи и за Стеною, но в этот раз матушка оказалась непреклонна.       «Совсем один! На передовой! Моё бедное сердце не выдержит, если и с тобою что-то случится, драгоценное дитя моё!»       Полковника он помнит плохо.       Ещё хуже, чем отца.       За два десятка лет полковник Мацуока поредел волосами, загрубел лицом и раздался вширь, но он всё же узнает его и с поспешностью опускает голову в поклоне-кэйрэй.       — Капитан Харубара в ваше распоряжение прибыл.       Странно приветствовать так человека, которому в неполные три показывал новые игрушки, щенят и лупоглазых рыбок из прудика.       Тогда-ещё-не-полковник Мацуока всегда приходил в поместье вместе с отцом, но однажды, после замка Вакамацу, пришёл один.       Матушка не плакала.       Она кричала, как зверь.       Они стояли у распахнутых сёдзи, и он держал её за плечи, не давая упасть.       А потом остался на ночь.       Слуги шептались, что время от времени оставался и после, годы спустя, когда горе стало называться памятью, но… их делом было мытьё полов.       Полковник Мацуока официоза его не разделяет — с тёплой улыбкою шагает навстречу, приязненно раскрывая объятия.       — Целый капитан! Как летит время! Как ты вырос, мой мальчик! Стал ещё больше похож на матушку! Как её здоровье?       Лицо его дёргается дымкою печали.       Жаль, что Харубара убрал уже плёнку: вышел бы хороший кадр.       Вокруг них смеются, бранятся, выгружают орудия из составов, а от имперской и южной формы, чуть более грубой, пошитой для рабов, становится серо в глазах.       Сердце его снова начинает биться чаще, будто встроенное в единый огромный механизм.       Скоро! Скоро! Скоро!       Полковник Мацуока берёт его под локоть, будто доброго друга.       Или одного из своих неродившихся сыновей.       Он распорядился уже о временном жилье: долго они тут не задержатся, перейдя в гибельное для врага наступление, но…       — Сам же понимаешь, мальчик мой: людям нашего круга… Я в ответе перед твоею матушкой! Размещайся со всеми удобствами, если что потребуется — я в полном твоем распоряжении.       Полковник Мацуока явно хотел бы допросить его подробнее, но не в этот раз: дэнка Феретто ждёт вновь прибывших командиров на военный совет.       И терпением он, по слухам, не отличается.       — Отдохни с дороги, мой мальчик! И подумай, что скажешь Его Высочеству, когда он вызовет тебя для аудиенции! Эй, ты, — он оборачивается, пошарив глазами на перрону, и останавливает взгляд на одном из южан, ефрейторе или, кажется, гунсо, занятом не отгрузкою, но смотром за нею. — Отнеси-ка вещи господина капитана в его квартиру! Он покажет тебе, куда.