Муза

      Квартиру ему, конечно, выделяют в центре.       Путь от вокзала до дверей её оказывается не самым близким, но Харубара скрашивает его парой удачных снимков предгрозового неба и врезанных в него фигур часовых, стоящих на крыше какого-то высотного здания.       Остановившись — оба чемодана он отдал провожатому, оставив себе только драгоценный фотоаппарат — он крупным планом снимает огромное бело-красное полотно с имперским солнцем, что висит поверх дурно спиленного барельефа Вождя.       Так и надо: Мёджи отныне принадлежит Империи, и лживым святыням Севера в нём места нет.       — А хорошо сделали жирдяя этого, суки. На совесть. Наши, между прочим, заебались вчера его сбивать.       Харубара с изумлением оборачивается на хриплый голос.       Он не знает, что поражает его больше: то, что презренный гайдзин заговорил с ним без дозволения, да ещё и столь низкой бранью, или же то… что сердце его заколотилось вдруг чаще.       Поймав взгляд его, южанин ухмыляется и добавляет не то глумливо, не то заискивающе:       — Сэр.       Он тощ, вертляв и низок ростом, а грязное беспородное лицо его мечено круглыми очками, но что-то в линии челюсти, в выражении раскосых чёрных глаз заставляет Харубару задержаться взглядом чуть дольше, нежели того требуют приличия.       Южанин примечает и это.       Он снова ухмыляется.       Нагло.       Вызывающе.       От уха до уха.       Его ухмылка… хорошо бы смотрелась в кадре.       Заставляла бы вглядываться снова и снова.       Цепляла бы взгляд, как против воли цепляет его трещина в стекле или ампутант среди здоровых.       Харубара мог бы попытаться стереть эту крысиную ухмылку окриком, затрещиной или рапортом на имя полковника Мацуоки, но его охватывает вдруг странное волнительное предвкушение, от которого встряхивает все кости разом.       — Ты всегда так вежлив с теми, кто старше тебя по званию, сержант? — с вызовом спрашивает он, приметив три тонких лычки на погонах гайдзина, говорящие о занятии им высшего войскового звания, доступного для южан. — А то гляди, станешь рядовым.       Южанин снова по-крысиному щерится.       — А вы всегда так трепыхаетесь, сэр? Я-то своё звание трудом получил. На благо нашей общей родины, конечно же, — добавляет он не то примирительно, не то издевательски.       Так сразу и не разберёшь.       Они стоят посреди людной улицы, подсыхающкй от дождя, и на них уже начинают коситься: зачем островному господину понадобилось говорить с презренным рабом, пылью у ног его?       Пусть косятся.       Харубара не видит ничего дурного или зазорного в том, чтобы задерживать свой взгляд на южанах, северянах, степняках и прочих эрзац-людях чуточку дольше, чем это позволено приличиями, или даже говорить с ними.       Так можно получить уникальный кадр.       Такой, как лицо степной девушки, что перед отправкою в дом утешения глядела из товарного вагона на синь волн Байгаль-озера. Она не плакала, но скупые солнечные лучи, преломляясь грубой решёткою, отбрасывали на лицо её причудливую тень, похожую на крылья хищной птицы.       Это было красиво.       Эта фотография принесла ему премию Императора Дэйчи, а ещё — право поведать людям о покорении Севера.       О том, что бывает с теми, кто покоряться не захотел.       — Вы вот, ясно-понятно, тоже трудитесь в поте лица, — неспешно цедит южанин, продолжая глумливо ухмыляться, и спорым выверенным движеньем перехватывает чемоданы. Рукав линялого мундира его задирается, обнажив три цепочки золотых или серебряных часов. — Вы откуда к нам приехали, из столицы?       Харубара не отвечает.       Он смотрит на его руки.       Он думает: рукам этим привычен штык-нож.       Пальцы у него грязные, цепкие, со знакомой красноватой коркою под ногтями, въевшейся, кажется, намертво.       На лаковой коже чемодана от них наверняка останется след.       Вены Харубары снова спекает концентрированный магнитный жар, но он всё же находит в себе силы отвести взгляд и с вызовом посмотреть в наглое обветренное лицо.       Совсем, кстати, молодое: этот гайдзин едва ли старше его самого.       — Не совсем. Я приехал из Гатлах-Гол.       Без ухмылки лицо южанина кажется до нелепости смешным.       Крайнее изумление совершенно не подходит к его типажу.       Хорошо, что длится оно недолго.       — Рёкай, сэр. Так точно. Ну чё, куда там ваши вещички нести прикажете?