Муза

      Умей Харубара, подобно Аматерасу, обращать смертных в солевой камень одним только гневным взглядом — Синдзи так и остался бы навсегда памятником наглому развязному гайдзину в очках, замершему посреди казармы.       Однако этого не умеют даже Сыновья Солнца, а потому Синдзи, с бесцеремонностью облапав его взглядом, ухмыляется ещё шире.       — Какие они, сэр? Те самые, с цветуёчками, не? За которые мне дядюшка или батюшка ваш в еблет прописал.       От взгляда, от совершенно бессовестных слов его Харубару окатывает жарким возмущением, и он задыхается им, захлёбывается, будто глубоководная рыба, которую коварное течение вынесло вдруг на гибельную прибрежную мель.       — Ты… так ты ещё смеешь жаловаться, презренный гайдзин? За подобную дерзость тебя следовало прогнать сквозь строй! — шипит он, стараясь не повышать голоса: в казарме тонкие стены. — Это же не просто цветы, это розы! Фамильный камон.       Говорят, изображения гербовой чёрной розы с пятью завитыми лепестками были на доспехах и боевых знамёнах ещё основателя его семьи, который тысячу лет назад сражался рядом с Императором Дэйки, первым из земных сыновей Аматерасу, помогая ему объединить Острова.       Говорят порою также: этим основателем была женщина.       Говорят: на его — или её — руке сидел Золотой коршун Кинси, дар богини первому Императору, оставшийся ныне лишь в сказаниях, орденах и в элитной марке сигарет.       Синдзи же… историческая справка ожидаемо не впечатляет.       — Ясно-понятно, — присвистывает он, продолжая глумливо скалиться и разглядывать Харубару так, будто белья и остальной одежды на нём нет вовсе, будто не господин и не повелитель перед ним, но девица со станции утешения. — Вы, стало быть, тоже Розочка, не? Нежный цветочек. Не боитесь, что вас, того-этого, сорвут?       Он снова делает неприличный жест, подтянувши к себе воздух обеими руками.       Это… это последняя капля!       Харубара со злобным воем бросается вперёд.       — Если ты ещё один только раз…       Он никогда не считал себя хорошим бойцом, умения его ограничивались военной кафедрой Института и — по большей части — гимнастическим залом, посещаемым им с регулярностью.       — … позволишь себе….       Ему никогда не приходилась сражаться за свою жизнь.       — … оскорблять мою фамилию…       Он с силою бьёт Синдзи в плечо, заставляя пошатнуться.       — Э, вы охуели, сэр? — по-крысиному визжит тот, отпрыгивая от удара следующего. — Полегче! Камеру свою щас разъебёте нахуй, а виноват будет кто? Правильно, крыса из Кванджу!       Драгоценная камера и правда висит на его шее, но Харубаре всё равно.       Тело его горит от ярости и желанья, а перед глазами плывут чёрные круги.       Переведя дух, он снова бросается к Синдзи, хватая его за горло.       — Знай своё место, презренный гайдзин! Если ты ещё раз заденешь честь моей матери и моей семьи, клянусь Аматерасу, я…       Сердце его колотится в висках, и он ожидает, чего угодно.       Но не того, что Синдзи вдруг примирительно поднимет вверх ладони, сдаваясь.       — Э, тихо-тихо, рёкай, сэр, понял-принял! Фамилию не трогаю. Честь не трогаю.       Он вдруг с бесстыдством толкается вперёд, бёдрами к бёдрам.       Вновь начинает глумливо ухмыляться.       — Как я вижу, это была ваша единственная претензия ко мне, сэр?       — Тебе одной претензии мало? — с вызовом говорит Харубара, выпуская его, и машинально отходит к столу с плёнками и записями.       Его по-прежнему жрёт изнутри желанье, его руки дрожат, а причёска наверняка обратилась в разбитое штормом коршуново гнездо.       Куда… куда подевался гребень?       — Где тут у вас зеркало, презренный гайдзин? — говорит он сорвавшимся голосом. — Мне нужно привести себя в порядок.       Лопатками он чувствует: Синдзи по-прежнему раздевает его крысиным взглядом, от которого мутнеет в глазах.       Впрочем, замызганное зеркало он подаёт ему молча.       Даже с терпеливостью ждёт, когда Харубара возвращает жёстким своим волосам подобие укладки, рубашке — небрежное изящество, мыслям — неотвратимо-трезвую ясность.       От ясности этой кровь его приливает к бёдрам, а спина вздрагивает от жарких фантомных касаний.       Краем глаза он продолжает следить за Синдзи.       Он смотрит, как тот убирает обратно зеркало.       Как вспрыгивает на лавку, с деловитостью высматривая что-то за окном и — не обнаружив, по всей видимости, угрозы — вновь с гадкой ухмылкою оборачивается к нему.       — Так расскажете, какие они, сэр? Труселя ваши, гыгыгы?       Харубаре… отчаянно хочется стереть эту ухмылку с самодовольного наглого лица.       — С чего бы мне это делать? — с вызовом спрашивает он, горделиво вздёргивая подбородок. — Если так уж интересно, сам… сам взгляни.       Ранее он примечал уже: без ухмылки лицо Синдзи кажется до нелепости смешным.       Крайнее изумление совершенно не подходит к его типажу.       — Чё?       Оно придает Харубаре сил.       — Что слышал, презренный гайдзин!       Он пугается своих слов едва ли не больше и сам же, сорвавшись с места, в два шага отступает к стене.       Самолично загоняет себя в угол или, напротив, отрезает себе все пути к позорному сейчас бегству.       «Что слышал» — хочется с вызовом повторить ему, но он не может.       Его начинает вдруг колотить.       От волнения.       От нестерпимого жара под кожей.       От того, что дверь в казарму не заперта, и…       Словно бы прочитав лихорадочную мысль его, Синдзи быстро подпирает дверь лавкою.       Оборачивается к нему — без потрясения уже, но с привычной наглой усмешкою:       — Значит, вы всегда так трепыхаетесь, сэр?       Харубаре кажется: самообладание сейчас оставит его.       Но он всё равно находит в себе силы напоследок огрызнуться.       — А может, ты? Откуда мне знать, может, это ты не только презренный гайдзин, но ещё и трус? Иди сюда и делай, что… что собирался!       Синдзи лишь глумливо присвистывает, подбираясь, будто бы для прыжка.       — Хуясе, сэр! Вы чё, и правда разрешаете? А в чём подвох? Может… может там у вас шипы, как у настоящей, блядь, Розочки?       Харубара лишь с досадою прикрывает глаза.       Ведёт спиною о стену, впитывая рубашкой холод микротрещин.       Вздрагивает всем телом и распахивает глаза, когда бёдер его касаются руки, цепкие и такие горячие, что жар их ощущается даже сквозь ткань форменных брюк.       Вступает в противоборство с жаром его собственным.       Справа, там, где рука Синдзи мечена Ками-но-Кицунэ, жар печёт сильнее, и Харубара закусывает губу, чтобы не потерять самообладания от избытка чувств, разрывающих его.       Ему хочется… хочется всего, и Синдзи — он успел уже усесться на вторую лавку, поставив её против Харубары — слышит.       Цепким движеньем огладив бёдра его, он берётся за тугие пуговицы.       Ослабляет пряжку ремня.       Дёргает брюки вниз, к лодыжкам, окатив кожу потоками прохладного воздуха.       Харубара жмурится, змеёю извиваясь по холодной стене, вздохом отзывается на вздох другой, насмешливый и восторженный разом.       Он знает, что видит сейчас Синдзи, и от знания этого ему становится ещё жарче.       Ему тоже нравится сочетанье тонкого белоснежного шёлка с собственной желтовато-смуглой кожей, нравится скромность зыбких очертаний и — в особенности — нравятся гербовые чёрные розы ручной работы.       — Чё, реально те самые? — присвистывает Синдзи, сминая ладонью белый шёлк. — Вы типа нарочно надели их, не?       — Замолчи, презренный гайдзин!       Он хочет говорить грозно, но получается, наверное, как-то не так, потому что Синдзи вновь нагло ухмыляется, глядя на него снизу вверх.       — Рёкай, сэр! Раскладывайтесь, сэр, гыгыгы!       Кажется, ему и правда нравится разглядывать бельё.       Он водит пальцами по плотной гербовой вышивке камона, нарочно вдавливая её в пылающую кожу, тонкую и чувствительную здесь по-особому.       Собирает в кулаке тонкий шёлк, натянувши почти до предела, и тотчас же отпускает его невесомыми волнами.       Сжимает-гладит-мнёт наконец ладонями его бёдра, изучая дрожь их сквозь ткань.       Тянется шрамированной рукою посредине, сжимая всеми пальцами — до дрожи в коленях, до белых солнц перед глазами, до тела, изогнутого живой змеиной дугою.       Присвистывает потрясённо, с толикой восхищения и насмешки разом.       — Хуясе вы потекли, сэр! А ничё, что вы до сих пор в труселях?       Как будто… он первый раз с кем-то.       С кем-то, кого не нужно принуждать.       С кем-то, кто не изображает страсть, но требует её.       Как… как бывает в жизни.       Южан учат забывать прошлую жизнь.       А Синдзи… вовсе её не помнит.       Харубара зажмуривается, запрокинув голову к стене.       Ему делается вдруг очень страшно от этой мысли.       Ему становится нечем дышать.       Ему кажется: он тонет.       Ему кажется: под ногами его — бездна из тёмной воды, и в отражении её — чудовище.       Вздрогнув горлом, он рушится на слабых ногах вперёд и хватается за тощие жилистые плечи, обтянутые линялой гимнастёркою.       Ищет в них опору.       — Э, полегче, сэр, вы мне сейчас плечо сломаете нахуй!       Они замирают друг против друга, глазами в глаза… и почти одновременно вздрагивают, услышав за дверью раскатистый бас полковника Мацуоки.       Он ищет Харубару по казармам южан.       Он говорит: наступление началось.