Муза

      В личном деле Синдзи, как и у большинства южан, служащих в карательных подразделениях, местом рождения указан Кванджу.       Харубара был там однажды, сопровождая матушку на приём у Его Высочества Тэкэши, троюродного кузена Императора и генерал-губернатора Юга.       Кванджу не особо понравился ему: высокое серое, переходящее в багрянец небо, кольцо медных скал — резиденция Его Высочества Тэкэши находилась на склоне одной из них, на такой высоте, что начинало слегка кружить голову — и полигоны-полигоны-полигоны до самого горизонта.       Именно там, в крупнейшей из южных провинций, по чьему-то недосмотру сохранившей доимперское название, и сосредоточено большинство военных школ-интернатов, в которые двадцать лет назад свезли мальчишек со всего Юга, отобрав их у эрзац-родителей.       Императору Дэйчи нужны были те, кто станет выполнять для него грязную работу, неполноценные же народы… следовало спасти от собственной дикости.       Не то чтобы Император всерьёз надеялся с помощью островных имён и дрессировки превратить их в людей настоящих, но…       Откуда Синдзи родом на самом деле, Харубаре выяснить не удаётся: на момент присоединения Юга тому было всего два.       Они… и правда ровесники.       — Нашли, чего спрашивать, сэр! Вы бы ещё, того-этого, про внутриутробное развитие спросили, гыгыгы!       Харубара усмехается: слишком умное слово для того, кому знакомы лишь кане, кандзи и воинский устав.       Кажется, вопрос его разозлил Синдзи, как настоящую крысу, знающую лишь прутья клетки, разозлил бы неясный запах ячменного поля или низкорослых лесов каштанника за окном.       Однако Харубара всё равно решает задать вопрос следующий.       — В личном деле сказано, что у тебя есть младший брат. Расскажешь о нём?       — А чё рассказывать? — пожимает плечами тот. — В госпитале валяется, под себя гадит, меня не узнаёт, но всё ещё, — он вдруг глумливо усмехается, с доверительностью наклонившись через стол, — мечтает выебать Прекраснейшую Саюри. Как думаете: ему обломится, сэр?       Харубара не отвечает.       Ему становится вдруг неуютно.       Он знает уже: брат Синдзи был тяжело ранен во время недавней диверсии, получивши травму головы, множественные переломы позвоночника и наверняка навсегда лишившись возможности ходить.       А может, и не был он никаким братом, просто их при распределении записали на одну фамилию.       Ему кажется вдруг: он коснулся чего-то, чего не должен был.       — Избавь меня ещё и от этой похабщины, — говорит он, с брезгливостью скривившись для порядка. — Вернёмся к работе.       — Рёкай, сэр! Как прикажете, сэр!       Для фото Синдзи позирует с охотою.       Просто сидит, с деловитостью протирая штык-нож и автомат какой-то тряпкою.       Почуяв скорую вспышку — ухмыляется и по-хозяйски вскидывает оружие обеими руками.       На лице его — искренняя дебиловатая радость не то от облачённых в форму бакелита и легированной стали под пальцами, не то от дарованной ему возможности убивать, умирать и просто жить его крысиную жизнь во славу Императора Дэйчи.       Шрам на правой руке его, меж большим пальцем и тремя цепочками трофейных часов, похож на гнездо червей, разом вылупившихся под кожею.       Харубара снимает его крупным планом.       Приметив взгляд его, Синдзи снова ухмыляется.       Заговорщицки подмигивает, сделавши страшное лицо.       — А меня, сэр, это, сама Ками-но-Кицунэ облобызала! Вон, сами глядите: лисьи клыки, прям пастью целой, как тяпнула. Потому-то вы и течёте, гыгыгы!       Харубара с вызовом вздёргивает подбородок.       — Неужели ты и правда думаешь, что я поверю в эту чушь, презренный гайдзин?       Синдзи глумливо скалится, чему-то вдруг обрадовавшись, и с удовольствием тянет руку к лицу его.       Похваляется шрамом, будто ценным трофеем.       — А чё сразу чушь-то, сэр? — спрашивает он почти с обидою. — Хомяка этого спросите, принцева адъютанта, он тоже, гыгыгы, поцелованный! И приятеля его, лейтенанта Горо из штаба, он свидетель! И парней из охраны, которые лису потом дохлой нашли, без единой царапины, и свалили нахуй от беды подальше. И Его Высочество тоже видел, на весь лагерь визжать начал. Он, короче….       Синдзи ухмыляется вдруг шире и вспрыгивает сапогами на лавку, чтобы казаться выше.       Принимает горделивую позу, совершенно не идущую к нему, набрасывает на плечи чью-то шинель, будто императорскую мантию, и сводит брови во вполне узнаваемом недовольном выражении презрения ко всему миру.       Вновь ухмыляется со странной злостью.       — … вышел такой с утра воздухом подышать, цветуёчками полюбоваться, о хуйне всякой подумать, как все вы, цацы, делаете, и упс — прямо чистым сапогом в дохлую лису вляпался. Будто в дерьмище, гыгыгы. Ну и сразу ему, конечно, поплохело. Ну всё, орёт, сука бля, готовьте жопы! С хуя ли, орёт, у вас, долбоёбов и распиздяев, валяется тут дохлый священный зверь! Он уже, сука бля, смердеть начал! Несите его нахуй отсюда и предайте земле с молитвами, и поживее! Нахуй — это от забора и налево, орёт. Мне, орёт, сука бля, воняет! Вот так и сказал, а вы — чушь!       Можно ли считать это оскорблением величества?       Харубара, решает, что всё же нет и, не удержавшись, фыркает в кулак.       Харубара думает: даже если Синдзи и приврал где-то, Его Высочество Феретто действительно мог сказать нечто подобное.       Синдзи всё ещё держит ладонь перед лицом его, выбросив перед собою, будто в приветствии солнца.       Глаза его не смеются.       Никогда не смеются по-настоящему.       Его… их… этому не учили.       Ему снова становится неуютно и пусто, как если бы он и правда смотрел в бессмысленные глаза голодной крысы.       Потому он выбирает разглядывать руку.       Всмотревшись пристальнее, Харубара примечает в шраме следы от маленькой зверьей — быть может, и правда лисьей — пасти, вздувшиеся, верно, от сильного заражения и антидота, но принять за истину… подобное?       Нет, древние, конечно, верили: Ками-но-Кицунэ, орудие гнева Аматерасу, вестница скорой гибели, приносящая пожары и губящая урожай, пирующая на полях войны и терзающая грешников в Мёртвых Рвах, является иногда на землю, карать смертных по велению своей госпожи, и для того вместилищем своим избирает обыкновенную лисицу, пожирая душу её без остатка.       Оммёдзи и предсказатели говорят и сейчас: Ками-но-Кицунэ сопровождает армию Его Высочества чёрной тенью о девяти хвостах, кормясь ужасом и болью тех, кто не пожелал покориться, но…       Он с сомнением взглядывает на грязную желтовато-смуглую кисть.       — Можете… можете даже потрогать, гыгыгы, — ухмыляется Синдзи, успевший уже спрыгнуть с лавки. — Ручками, если не боитесь.       Харубара замирает, заколебавшись.       Древние верили: самая малая рана, нанесённая одержимым зверем, станет смертельной, а даже мёртвое тело лисицы, упавшее меховой тряпкою сразу же, как демон оставит его, остаётся опасным для неосторожного человека, принесёт ему неудачи и болезни.       Что же… станет с душою того, кто выжил после её укуса?       Его охватывает вдруг жар, и он, медленно стянув с руки перчатку, вновь с вызовом взглядывает в насмешливые-несмеющиеся глаза.       А после, выдохнув, быстро обхватывает своей ладонью другую, грязную, горячую и обветренную.       Ничего, конечно, не происходит.       Его не ошибает с места.       Ками-но-Кицунэ не приходит с кромки меж мирами, чтобы пожрать и его душу тоже, а из бугров и впадин шрама на руку его не хлещет первородная тьма.       Только вот… он чувствует волненье иного рода, от которого по телу прокатывается вдруг совершенно неуместный сейчас тягучий спазм.       — Рука как рука. Обычная, только грязная, как и ты сам, — говорит он, отпуская ладонь его и без особого успеха стараясь сладить с дыханьем. — Тебе стоит благодарить имперскую медицину, благодаря которой ты, укушенный бешеной лисою, не умер от столбняка. А теперь расскажи-ка мне, когда и как…       Однако Синдзи вдруг перебивает его.       — Да вы заебали хуйню спрашивать, сэр! Сами ответьте-ка лучше: а есть ли сейчас на вас трусы?