Серебряная кровь

Следующим утром Хогвартс казался удивительно светлым. За окнами наконец выглянуло солнце. После нескольких недель дождей и серого неба его золотые лучи заливали внутренний двор замка, отражались в стеклах высоких окон и превращали Черное озеро в огромное зеркало. Даже воздух казался другим — свежим и вкусным. Но несмотря на это, тревога никуда не исчезла. Отряд отправился в долину еще на рассвете. Профессор Фиг, профессор Шарп, мистер Хофф — отец Пенелопы, Соломон Сэллоу и Себастьян. Последнего брать категорически не хотели. Я сама слышала часть разговора возле больничного крыла. — Нет, мистер Сэллоу, — устало произнес профессор Фиг. — После всего произошедшего вы останетесь в замке. — Нет. — Это не обсуждается. — Тогда я пойду один. Наступила долгая тишина. Себастьян стоял прямо, не отводя взгляда от профессора. Осунувшийся, бледный, уставший, но удивительно спокойный. — Я все равно пойду, — тихо повторил он. — Хотите вы этого или нет. В итоге спор закончился тем, что Себастьяна все-таки взяли с собой. Под присмотром. Хотя никто этого вслух не произнес. *** После завтрака я поднялась в совятню. В руках лежало письмо для родителей. Наверное, уже десятое за последние полторы недели. Но это письмо отличалось от остальных. Я наконец писала родителям не о том, как становится хуже, а о том, что появился шанс. Небольшой и хрупкий, но все-таки шанс на исцеление. Я рассказала им о Серебряной крови, о работе профессоров и о том, что Пенелопе и Анне стало лучше. Когда письмо исчезло среди десятков других сов, я еще долго стояла возле открытого окна. Высоко над башнями кружили птицы, вдалеке блестела поверхность озера, а мое настроение улучшалось. Однако время шло мучительно медленно. Первый день тянулся бесконечно. Второй не менее бесконечно. От отряда не было никаких известий. К вечеру второго дня я окончательно перестала притворяться, что могу сосредоточиться на чем-то еще. Мы с Оминисом сидели на берегу Черного озера недалеко от лодочного причала. Солнце медленно клонилось к закату. Вода переливалась медными и золотыми оттенками. Ветер мягко шевелил траву. Я обхватила колени руками и смотрела вдаль. — Ты снова думаешь о них, — проговорил Оминис рядом. Я вздохнула. — Это настолько заметно? — Очень. — Даже для тебя? — Особенно для меня. Я невольно улыбнулась и взяла его за руку. Наши плечи соприкоснулись, и я почувствовала почти умиротворение. — Они справятся. — Ты не можешь этого знать. — Не могу. — Тогда почему говоришь? На губах Оминиса появилась едва заметная улыбка. — Потому что иногда человеку нужно услышать именно это. Я опустила голову ему на плечо и некоторое время мы просто молчали, слушали шум волн и далекий гомон студентов. А потом почувствовала, как его рука переплетает наши пальцы и чуть сжимает их. Такая удивительно знакомая рука. — Эвелин… — Да, Оминис? Я подняла голову с его плеча и посмотрела в любимые серые глаза. Мне казалось, что сейчас он видит меня лучше любого зрячего человека. Оминис слегка наклонился вперед, так осторожно, словно давал мне возможность передумать, но я даже не собиралась. Наши губы встретились мягко и тепло. Без боя, опасности и преград. Только мы, солнечный свет и шум озера. Я коснулась его щеки и слегка приподнялась, чтобы прижаться еще ближе. Воздуха не хватало, но это было неважно. Сейчас меня волновало только то, как бы почувствовать его еще сильнее. Все ощущалось таким правильным. По телу разлилось тепло, когда Оминис углубил поцелуй и кончики наших языков встретились. Он чуть повернул голову и мое тело прошибло током. Из нежного поцелуй превращался в страстный, и вот его руки уже были в моих волосах, а я на его коленях. Оминис улыбнулся сквозь поцелуй, давая мне время вдохнуть. Но мне не нужен был воздух. Мне нужен был Оминис Мракс. Сердце стучало как сумасшедшее, когда я обхватила его шею обеими руками и плотнее прижалась губами к его губам. Он тихо застонал мне в рот и этот звук показался самой прекрасной музыкой в мире. Когда мы наконец отстранились друг от друга, я чувствовала себя самой счастливой девушкой на свете. Мои тревоги отступили, и я прошептала: — Я очень сильно люблю тебя, Оминис Мракс. Правда. Я все еще продолжала сидеть на его коленях, а Оминис откинулся на дерево, полуприкрыв глаза. Я не думала, что он ответит мне, но неожиданно очень серьезно произнес: — Всю жизнь я считал, что никто не сможет полюбить такого как я — слепого, слабого и безнадежного. Всю жизнь мне говорили, что я недостоин своей фамилии. А потом внезапно появилась ты. Яркая, веселая, умная и такая живая. Я люблю тебя, Эвелин. Сильнее, чем ты думаешь и дольше, чем тебе кажется. Не только ты обратила на меня внимание первого сентября. Я тоже заметил тебя. Твой смех, твой голос, твой запах. Но я думал, что ты никогда не обратишь на меня внимание. На Себастьяна или Уизли, или даже Таккара, да. Но не на меня, — Оминис вздохнул, словно готовился к прыжку. — Я люблю, как ты смеешься над моими шутками, даже если они совсем не смешные. Я люблю, как ты берешь меня за руку, словно это самая естественная для тебя вещь в мире. Люблю даже то, что иногда ты забываешь о моей слепоте и ведешь за собой, пока я не начну спотыкаться. Ты никогда не считала меня неполноценным или каким-то не таким. Никогда не пыталась меня исправить. Спасибо, Эвелин. Спасибо, что любишь меня и позволяешь быть рядом с тобой. После его слов возникла тишина. Мне показалось, что я даже дышать перестала, только слезы текли из моих глаз. Я понимала, как много значит для Оминиса показать такую уязвимость перед кем-то. — Вот… Теперь ты знаешь, — в его голосе не было облегчения, только уязвимость человека, решившегося открыть то, что скрывал так долго. Я знала, что Оминису проще было прыгнуть с Астрономической башни без палочки, чем перед кем-то обнажить так душу. Я всхлипнула, вновь обняла его и легонько поцеловала шею. Сейчас я любила его еще сильнее. *** Отряд вернулся следующим утром. Новость разлетелась по замку быстрее любого заклинания. И когда мы с Оминисом ворвались в больничное крыло, там уже собралась половина преподавателей Хогвартса. Профессор Фиг выглядел измученным, под глазами залегли глубокие тени, мантия была порвана на рукаве. Шарп прихрамывал сильнее обычного, на его щеке красовалась длинная свежая царапина. Мистер Браун сидел на стуле и пил укрепляющее зелье. Соломон Сэллоу выглядел так, будто не спал несколько суток. А Себастьян... Себастьян выглядел счастливым. Впервые за очень долгое время. Рядом с кроватями стояли несколько больших зачарованных сосудов и даже отсюда было видно серебряное свечение внутри. — Вы добыли воду? — выдохнула я. Профессор Фиг устало улыбнулся. — Более чем достаточно. В палате раздался облегченный выдох. — Что произошло? — спросила Элизабет. Профессор Шарп тяжело опустился на стул. — Случилась очень неприятная битва. Себастьян невольно усмехнулся. — Это еще мягко сказано. Оказалось, что сторонников Ранрока в долине стало гораздо больше. Нас ждали. Причем ждали хорошо подготовленные силы. Мы сражались почти четыре часа. Гоблины пытались отрезать нас от озера. Несколько раз ситуация становилась критической, но в самый тяжелый момент прибыли сотрудники Министерства магии. Небольшой отряд авроров во главе с чиновниками, которым профессор Фиг заранее сообщил о находке. Именно их появление окончательно переломило ход боя. Гоблины отступили, а озеро осталось за нами. — Теперь у нас есть время, — тихо сказал профессор Фиг, посмотрев на сосуды. В его голосе звучало облегчение. — Впервые за долгое время у нас действительно есть время все исправить. *** Месяц спустя Анна и Пенелопа полностью поправились. Поначалу никто не верил в происходящее. Каждое утро мадам Блэйн проводила новые осмотры, профессор Шарп заставлял девушек проходить бесконечные проверки, а профессор Уизли перечитывала результаты исследований по несколько раз подряд, словно надеялась найти ошибку. Но ошибки не было. С каждым днем Пенелопа становилась сильнее. Исчезла постоянная слабость, вернулся здоровый цвет лица, а спустя три недели она уже жаловалась на домашние задания и скуку в больничном крыле. Для всех это стало самым убедительным доказательством выздоровления. С Анной процесс шел медленнее. Болезнь жила в ней слишком долго. Однако даже профессор Шарп был вынужден признать очевидное: проклятие отступало. Вскоре Министерство магии организовало охрану Серебряного озера и начало доставлять воду для лечения остальных пострадавших. Впервые за несколько месяцев будущее перестало казаться безнадежным. А потом пришло письмо от мамы. Всего несколько строчек. «Дорогая Эвелин, твой отец полностью здоров. Приезжай домой. Нам нужно тебя обнять». Я перечитала эти слова раз десять. А потом еще десять. И только после этого поняла, что плачу. Через несколько дней я стояла в знакомой прихожей. Особняк выглядел точно таким же, каким я оставила в свое прошлое посещение с Оминисом. Только теперь все было иначе. Наверху лестничной площадки мама вскрикнула и буквально сбежала по ступенькам. Я едва успела поставить сумку на землю, как оказалась в ее объятиях. — Мам..., — голос предательски дрогнул. — Ты дома, — всхлипнула мама. Из-за ее плеча я заметила папу и у меня перехватило дыхание. Он выглядел здоровым. Не было больше болезненной бледности, тяжелого дыхания и постоянной усталости в глазах. Он стоял прямо и улыбался той самой улыбкой, которую я помнила с детства. Даже седины как будто стало меньше. — Здравствуй, золотце. Я бросилась к нему раньше, чем успела что-либо сказать. Отец поймал меня в объятия и крепко прижал к себе. Наверное, впервые за весь этот год я окончательно поверила, что все закончилось. Вечером мы сидели у камина с чашками чая в руках. Я рассказывала о Хогвартсе, друзьях, профессоре Фиге, путешествии к озеру и бесконечных приключениях, которые каким-то образом постоянно находили нас. Мама слушала с выражением человека, который одновременно гордится дочерью и хочет немедленно запереть ее дома до тридцати лет. А потом отец неожиданно спросил: — А как поживает Оминис? Я поперхнулась чаем. Мама невинно улыбнулась. — Не делай такое лицо. В прошлый свой визит он нам обоим очень понравился, да и в письмах ты упоминаешь его чаще, чем некоторых преподавателей. — Мам! — Я закрыла лицо руками. Отец тихо рассмеялся. — Значит, у вас все серьезно? Я медленно опустила руки. — Да. Улыбки родителей стали удивительно теплыми. — Мы знаем, кто такие Мраксы, — спокойно сказал отец. Я сразу напряглась. — И я знаю, что их семья делала. — Папа... — Но я также знаю, что человек не обязан становиться похожим на своих родственников. В комнате стало очень тихо, только огонь потрескивал в камине. Отец посмотрел прямо на меня. — Судя по тому, что я успел услышать и увидеть, он очень хороший юноша. — Очень хороший, — серьезно кивнула я. — Тогда этого достаточно. Я почувствовала, как глаза снова начинают щипать. Мама мягко улыбнулась. — Если он делает тебя счастливой, мы будем рады, если вы вместе приедете на рождественские каникулы. — Даже несмотря на фамилию? — Особенно несмотря на фамилию, — ответила она. Отец кивнул. — Семья определяется не кровью, Эвелин. Семья определяется тем, кого ты выбираешь любить. В тот момент мне показалось, что счастье может быть почти осязаемым. Теплым, как огонь в камине, тихим, как голос родителей и надежным, как руки человека, которого ты любишь.