Ромео и Джульетта

содержание - коротенькие зарисовки, сюжет один и тот же, только разные временные линии. Дождь хлестал по нейтральной полосе с такой силой, что даже старая ива у реки — их ива — склонила свои ветви до самой земли, словно пытаясь укрыться от небесного гнева. Война снова обострилась. Изуку пришёл первым. Его белоснежные крылья, обычно сияющие мягким светом, теперь были тусклыми, перья слиплись от влаги и грязи. На скуле алела свежая царапина — результат участия в стычке. Он стоял под ивой, обхватив себя руками, и мелко дрожал. Не столько от холода, сколько от усталости. От бесконечной, выматывающей душу резни, в которой он не видел смысла. Ведь встретив Кацуки - его представления о мире совсем изменились. Снова раздались шаги за спиной. — Деку. Голос Кацуки звучал надломленно. Изуку обернулся и замер. Демон выглядел не лучше. Крылья, гордость любого демона, были в саже и подпалинах. Рубашка порвана на плече, под ней — грубая повязка, наспех намотанная, уже пропитавшаяся кровью. Кацуки смотрел на него, и в алых глазах плескалась та же самая бесконечная, выматывающая душу усталость. Они встретились, два израненных существа, чудом вырвавшихся из мясорубки, которую устроили их собственные миры. Кацуки сделал это первым. Осторожно, почти нерешительно — немыслимая осторожность для демона, рождённого брать и требовать. Его руки поднялись и обхватили талию Изуку, притягивая ангела к себе. Медленно, давая время отстраниться, если неприятно. Изуку опешил. Тепло. Было так тепло. Каччан тёплый даже в холод. Изуку уткнулся носом в грудь Кацуки и приподнял голову, заглядывая в алые глаза снизу вверх. Капли дождя стекали по лицу Кацуки, делая его похожим на печальную статую. Они стояли так долго. Очень долго. Война где-то там, за горизонтом, гремела и стонала, а здесь было тихо. Изуку медленно, словно пробуя что-то новое, прижался щекой к груди Кацуки. Его ладони аккуратно легли туда же, чувствуя, как Кацуки дышит и сердце его стучит. Он живой и тёплый. Что ещё надо? — Каччан... — прошептал он — Почему... почему это так приятно? Что это? Как это называется? Кацуки усмехнулся — даже нежно, чем язвиво. — Это объятия, глупый.— сказал он — Просто объятия. — Объятия... — Изуку попробовал слово на вкус. — Это считается грехом..? — Смысл думать об этом, если ты уже грешишь, видясь со мной? Изуку промолчал, не найдя ответа. Кацуки же прижал Изуку крепче, утыкаясь подбородком в мокрые кудри. Ангел пах дождём и чем-то сладким, как те самые ягодные пироги, которые он всегда приносил на их встречи. И Кацуки думал, что нужно отучить изуку придерживаться всех правил и обетов. Ведь он уже грешник. — Я пока не знаю... С тех пор объятия стали их традицией. Каждая встреча начиналась с того, что Кацуки раскрывал руки, а Изуку, уже не робея, шагал в это тепло, обвивал руками шею демона и прижимался всем телом. Кацуки чувствовал, как белоснежные крылья оборачиваются вокруг них обоих, создавая забавный пернатый кокон. — Каччан, — щебетал Изуку, улыбаясь куда-то в изгиб его шеи. — Я скучал. — Тц. Замолчи — привычно отвечал Кацуки, но объятья не разжимал. Изуку нравилось. Очень нравилось. Он с благоговением вдыхал запах Кацуки — дым, специи, что-то терпкое, неуловимо демоническое, — и чувствовал, как внутри разливается то самое тепло, которому он до сих пор не мог подобрать названия. Прощания тоже были такими. Долгими, неохотными. Изуку не хотел размыкать рук, и Кацуки, ворчал что-то, мол, тоже. — Вот, принёс тебе кое-что. Кацуки сунул Изуку в руки книгу. Потрёпанную, явно прошедшую через много рук, но бережно сохранённую. Ангел с любопытством прочитал название и удивлённо моргнул. — «О любви»? — прочитал он вслух. — Каччан, это же... запрещённая тема. — В аду тоже не особо это любят, — хмыкнул Кацуки, усаживаясь рядом. — Пришлось постараться, чтобы найти книгу без похабщины. Знаешь, как сложно отыскать в нашем мире что-то про нормальную, адекватную любовь? Там либо разврат, либо кровавые драмы. А это... короче, читай давай. Книга была до нельзя простой и банальной. Шаблонная история любви. История двух существ из враждующих кланов, которые полюбили друг друга вопреки всему. Они преодолевали трудности, ссорились и мирились, делали друг другу подарки, обнимались... и целовались. Поцелуй. Изуку замер на этой странице, вчитываясь в описание. Трепетное, чувственное, но при этом такое невинное — просто касание губ, в котором было больше чувств, чем в тысяче слов. Автор описывал это как вершину близости, момент, когда возлюбленные выражт свои чувства этим прекрасным жестом. Изуку отложил книгу и прижал пальцы к собственным губам. Поцелуй... Всё, что было описано в книге до этого — объятия, подарки, бесконечные беседы,— у них с Кацуки уже всё это было. Но поцелуй... Это ведь грех. Страшный грех. Он одёрнул себя и заставил читать дальше, но мысли то и дело возвращались к прочитанному. День, когда всё изменилось, не был особенным. Они сидели на траве под ивой — Кацуки, раскинув ноги, опирался спиной на ствол дерева, а Изуку сидел лицом к нему, на его бёдрах, в кольце его рук. Так было тепло и уютно, хотя со стороны, наверное, выглядело немыслимо. Ангел верхом на демоне — любого инквизитора хватил бы удар. Но Кацуки сегодня был мрачнее обычного. Желваки ходили на скулах, алые глаза глядели куда-то вдаль, за реку. — Мои заметили, — сказал он глухо. — Что я меняюсь. Изуку замер. Вопросительно разглядывая Кацуки. — Карга сказала, что я стал «слишком сдержанным». Не положено же так, бла-бла-бла. — Ты не мягкий, — тихо сказал Изуку. — Ты...просто сильный. Сдержанность — это сила, Каччан. Они просто не понимают. — Да мне плевать, что они понимают, а что нет, — рыкнул Кацуки. — Просто... бесит. Всё бесит. Раньше я бы уже разнёс полдома и успокоился. А теперь... — он замолчал, ты на меня плохо влияешь. — с улыбкой бросил Кацуки. Изуку понял. Это он менял Кацуки. Своим присутствием, своей невинной чистотой, своими расспросами и объятиями. Кацуки становился другим, и его семья это видела — и не одобряла. — Мне жаль, — прошептал Изуку. — Я не хотел создавать тебе проблемы. — Ты не проблема, — резко ответил Кацуки. — он осёкся. — Просто забей. Дай мне время на это наплевать и забыть к чертям И он прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Изуку смотрел на него, на напряжённые плечи, на сведённые брови. И сердце заныло от желания помочь, утешить, забрать эту боль. И тут он вспомнил книгу. Поцелуй. Хорошо работал как успокоительное. Там, в той глупой, простой книге, героиня целовала героя, когда тот злился, и это помогало. Изуку покраснел, даже не начав действовать. Нельзя. Это грех. Это слишком. Но Кацуки было больно, и ангельская сущность Изуку, заточенная на исцеление и свет, кричала: помоги ему. Он же переживает. Он поднёс ладонь к своим губам. Закрыл глаза. И нежно, благоговейно, словно касаясь святыни, поцеловал кончики своих пальцев. Кацуки открыл глаза как раз в тот момент, когда Изуку, всё ещё с зажмуренными глазами и пылающими щеками целовал свои пальчики. А после, Изуку протянул руку и прижал свои пальцы к его губам. Пальцы Изуку были тёплыми и чуть подрагивали. На губах Кацуки горел отпечаток поцелуя — непрямого, целомудренного, невинного Ангел так и сидел с закрытыми глазами, боясь их открыть, боясь увидеть реакцию. Кацуки не дышал. — В книге... — залепетал Изуку, заикаясь, — в той книге, что ты принёс, поцелуй... он работал как успокоительное! И я подумал... я решил... — он наконец открыл глаза и встретился с ошеломлённым алым взглядом. — Я просто хотел поддержать тебя, Каччан! Прости, если это было неправильно! Я не должен был, прости, прости, давай помоем тебе рот... Он попытался отдёрнуть ладонь, но Кацуки перехватил её. Сжал и прижал обратно к своим губам. — Дурак, — выдохнул он в тёплые пальцы, целуя их. Кончики его ушей пылали алым, сравнимым с цветом глаз. — Ты просто... дурак, Изуку. — П-почему? — Потому что, — Кацуки отвёл его руку. —нельзя вот так вот внезапно. — Но поцелуй... это ведь запретно, — прошептал Изуку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Одним грехом больше, одним меньше... Уже не важно. Он поднёс ладонь Изуку к своим губам и мягко, в ответ, коснулся поцелуем его пальцев. — Вот. Теперь мы квиты. Изуку показалось, что он сейчас растает. Прямо здесь, прямо в руках Кацуки, превратится в лужицу света. Это было так... тепло. Так трепетно. Так запретно-сладко, что кружилась голова. — Это был мой первый поцелуй, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Ну... такой. Непрямой. Но всё равно... — И мой, — тихо ответил Кацуки, глядя куда-то в сторону. — Доволен? Изуку посмотрел на него, и неловко улыбнулся. Он чувствовал, как в груди разливается то самое чувство, которому книга дала имя. — Очень доволен, — улыбнулся он и, набравшись смелости, прижался щекой к плечу Кацуки, устраиваясь поудобнее. Кацуки фыркнул, но обнял его крепко-крепко. И это далеко не последняя их встреча.