the space beside you

      Жарко. Так жарко, что не спасал ни легкий холодок, остро скользящий по смятой простыне из приоткрытого окна, ни прохлада шелковой белой рубашки, что совсем недавно была медленно расстегнута чужими пальцами, а сейчас бессовестно разметалась на лодыжках. Минхо вжимался щекой в подушку и сквозь зубы тяжело дышал. К щекам приливало так много жара, что слезились глаза, зудела шея — на нежной чувствительной коже расцветали пылающие бутоны осторожных, но затяжных поцелуев, которые вдобавок тревожили взмокшие кончики белоснежных волос. Будь Минхо в состоянии сдвинуться с места, он бы схватил ножницы и безжалостно их состриг, ведь раздражения в нем сейчас было так много, что оно пульсировало вместе с жаром, делало его импульсивным, нетерпеливым, резким, но не способным ни сказать ни слова, ни дернуться, чтобы не спровоцировать очередную медлительную издевку.  — Одно слово, — Сынмин склонился к его горящему уху и невесомо коснулся хрящика губами — так, будто прикосновения не было вовсе, лишь легкий намек на него, но такой острый, что собралась в лодыжках дрожь и поднялась мурашками к затылку. К нему же подобрались чужие пальцы, мягко и осторожно скользнули меж прядей, подобно заботливому гребню. Сынмин медленно, с чувством, ткнулся губами в обнаженное плечо и резко потянул за волосы назад, сгребая их в кулак. — Всего лишь одно слово, хён, разве это сложно? Сжав пальцами простыню, Минхо стиснул зубы и дернул головой, пытаясь вырваться. Сынмин отпустил его, позволяя уткнуться лицом в подушку, но, освободив руку, тут же скользнул ею вдоль торса, сжал пальцы на пояснице, прижимая к постели, и снова накрыл его собой, склоняясь ниже. Жар чужого тела только усиливался — Минхо под ним беспокойно заерзал, измотанный теснотой белья, завел руку за спину, пытаясь отцепить чужие пальцы. Но Сынмин перехватил, сплел их, удерживая, и склонился еще ниже. Разочарованный вздох вновь коснулся уха Минхо, обжигая горячим дыханием. — Почему, когда мне нужно, я перестаю тебя слышать? — Сынмин с деланной досадой в голосе заговорил вновь. — Это очень плохо, хён. За вредность и своеволие придется заплатить. Сколько ты заслужил?  Минхо уткнулся лицом в подушку глубже и сдавленно замычал, едва не скрипнул зубами, зацепив ими край впитавшей их запахи подушки — все постельное белье свежо и чисто пахло домом, мятным мылом, кожей, впитавшей запахи дорогих парфюмов… Едва ли это помогало сосредоточиться, когда сзади безжалостно жался Сынмин, но нужного не давал — лишь каждый раз, склонившись к его уху, разочарованно шептал, невесомо оглаживал обнаженные бедра, скользил ладонями глубже, между, но так недостаточно, что Минхо дергался под ним и упрямо мычал.  — Ну?  — Это ты не заслужил, — сдавленно прохрипел Минхо, попытавшись приподняться, но Сынмин не позволил — уверенной, не терпящей возражений ладонью прижал его обратно, заставил прогнуться и открыться до обжигающего нутро стыда. Он был так открыт и беспомощен под чужим взглядом, так распален раздражением, так возбужден, что потерял счет времени — Сынмин никогда не жалел часов, упивался властью, издевался, выжимал до остатка, выворачивая чуть ли не наизнанку до ослепляющего катарсиса. Минхо прежде никогда не знал, что так бывает, потому каждый раз, едва сдерживая рвущееся наружу наслаждение, принимал правила игры. — Будь хорошим песиком и сделай своему хозяину приятно.  Сынмин хмыкнул над его ухом и отстранился. Минхо вздрогнул, когда обнаженную спину обожгло застывшей в спальне прохладой, обернулся через плечо, раздраженно дергая головой, чтобы смахнуть влажные пряди, налипшие на глаза, и тут же вцепился в подушку пальцами сильнее, резким движением ноги сбросил рубашку на пол. Первый шлепок неожиданно обжег кожу, заставил сжаться. Не ладонь, а безжалостная плеть — широкая, не знающая пощады. И при этом ласковая — тут же заласкала ожог. Сквозь нарастающий в месте удара жар Минхо ощутил, как любовно прикоснулись к коже сухие губы — так невесомо, будто скользнуло перышко, и тут же исчезли со следующим шлепком — слабее предыдущего, но все такого же уверенного, наказывающего за непослушание.  — Считай, — Сынмин вновь склонился над его спиной и оставил поцелуй между лопаток, трепетно огладил поясницу, скользнул вдоль торса к груди. — Считай вслух, хён.  — Ты– Минхо несдержанно замычал, когда кожу обожгло в третий раз и, тяжело дыша, уткнулся в подушку глубже. Жарко, жарко, жарко. На мгновение ему показалось, что от переизбытка ощущений он потеряет сознание и провалится во тьму. Из раза в раз его скручивало возбуждением, волнами оно то накатывало с новой силой, и он в нем тонул, раскачиваясь в патоке блаженства, то исчезало, оставляя его беспомощно задыхаться без шанса наконец освободиться. Сынмин слишком хорошо знал его тело, знал его самого, его душу, все его темные желания, его привычки, нужды, знал так много, будто вместо личного дневника вел дневник наблюдений, но ведь всего лишь подмечал, любил, любой изъян любовно принимал, не желая видеть на месте Минхо никого другого.  — Три, — сипло промычал Минхо, проморгался повлажневшими глазами, сгоняя мутные черные точки. Все плыло, даже тело — скрученное напряжением, но не способное с ним расстаться. Минхо прикладывал максимум усилий, чтобы устоять на коленях и не упасть, не расплыться вновь под чужим телом и не позволить распоряжаться собой как угодно. Он был так безбожно слаб, так доверчив и так открыт для чужого остро чувствующего сердца, что готов был вырвать собственное и вложить в широкие безжалостные ладони как разрешение, как клятву, как обожженный солнцем последний выживший лепесток, жаждущий заботы, чтобы окрепнуть вновь и расцвести. — На четвертом я сломаю коленом твой проклятый нос и заставлю тебя– Ладонь безжалостно обрушилась в четвертый раз — на то же пульсирующее, разгоряченное, обожженное место, и Минхо несдержанно поддался назад, навстречу. Поощряя, Сынмин огладил его бедра и вновь поцеловал — так нежно, что снова потемнело в глазах, и вновь прижался, почти втиснулся в него и скользнул рукой по торсу вниз, резко сжал сквозь спущенное наполовину белье и любовно, мучительно медленно разгладил выступившую влагу. — Ненасытный, — прошелестел Сынмин и свободной рукой шлепнул в пятый раз — слабее, но все так же точно. Минхо не сдержал тихий стон и утопил его в подушке. — Продолжай, и тогда я тебе позволю.  — Пять, — жарко выдохнул Минхо, слезливо замычал и заерзал, толкаясь в издевательски замершую ладонь, и откинул голову назад, чувствуя, как его вновь захлестывает неуправляемая волна, раскачивает, собирается в глубине и поднимается от ног все выше и выше, стремится к чужим сжимающим его пальцам. Освобождение.  — Сынминни…  Сынмин резко отпустил его и сжал у основания, обрушил ладонь в шестой раз и недовольно цыкнул у самого уха, лениво скользнул языком вдоль хрящика.  — Очень плохо, хён, — он разочарованно вздохнул и отпустил Минхо, замер обеими ладонями на его дрожащих от напряжения и обиды бедрах. Минхо стиснул зубы, едва не зарычал от бессилия, ощутил, как лениво скользнули по его чувствительной коже плеча губы и задумчиво замерли у шеи. — Куда же ты торопишься? — Ш-шесть, — обессиленно выдохнул Минхо, и Сынмин удовлетворенно усмехнулся, тут же кусая его в шею. — Десять… Ненасытное ты чудовище… Как я тебя– — Любишь, — нежно усмехнулся Сынмин и уткнулся носом в затылок. Его руки заскользили медленнее, осторожнее, замерли на груди, и Минхо облизнул пересохшие губы, рухнул вниз, покорно и изнеможденно прогнулся в пояснице, дрожащими руками стянул белье ниже и завел одну за спину, чтобы Сынмин тут же обхватил его запястье, огладил кожу, замерев на неугомонном биении пульса, и переплел их пальцы, осторожно сжал. Одно слово, слетевшее с губ, разбило упрямство, расплескало чувства, взметнуло крепнувшее годами обожание. Не слабость, а доверие. — На одиннадцатом я тебе позволю, — Сынмин вновь нежно коснулся губами его плеча. — А теперь считай, хён, и не смей сбиваться, иначе я начну заново. — Семь, — сипло прошелестел Минхо, впечатываясь изнывающим возбуждением в сбитые простыни под собой. Время вновь растянулось, затем сжалось. Сынмин искусно манипулировал всем, к чему так или иначе прикасался, за исключением лишь одного — чужого, столь же открыто любящего сердца.  С благоговением уткнувшись лбом в поясницу Минхо, Сынмин боготворил всякое разделенное меж ними мгновение. С мягкой, разнеженной улыбкой он прошептал: — Молодец.  И опустил ладонь вновь.