Депрессия

      Глэм лежал на своей кушетке и пялился в потолок. Голову заполняли мысли. Разные. Но в основном была одна выделяющаяся на общем фоне, потому что повторялась она несколько раз, почти навязчиво. "Когда это началось?" Этот вопрос занял парня. Он начал обдумывать каждый день, который помнил. Три недели назад. Он только пришёл к Чесу. Да, тогда было плохо... Но не настолько. Уже спустя день он чувствовал себя невероятно свободно. Блондин даже помнил свою запись спустя два дня после ухода из дома. Шестнадцатого августа он писал, что в его голову так и лезут идеи для песен, партий, а также что грудь почти разрывает от количества нахлынувших разом ощущений. Почему-то от воспоминаний об этом дне захотелось усмехнуться. Когда он в последний раз чувствовал себя так? Наверное, как раз в тот день. Глэм продолжил читать свои воспоминания о следующих днях, словно книгу. Семнадцатое число. Всё было нормально. Восемнадцатое. Немного плохо, но точно не так, как сейчас. Девятнадцатое. Был концерт, на котором Глэм выложился настолько, что кроме него ничего не помнил в этот день. Двадцатое. Тогда он в первый раз начал задумываться, и в первый раз он пялился в стену больше двадцати минут. Наверное, с этого дня всё и началось?       Внезапно в комнату, будто гром среди ясного неба, ворвался Чес. Парень никак не среагировал. Просто продолжил статично валяться в кровати, словно у него есть всё время мира, хотя это было, очевидно, не так. Юноша с каштановыми волосами выглядел... Обеспокоенным. Интересно, что у него такого произошло? Может концерт отменили? Хотя какая разница.       Чеснок кинул взгляд на своего друга. Тот продолжал смотреть в потолок с стеклянным взглядом. После этого на него как будто нахлынуло осознание. Этот человек точно не в порядке. В голову вонзились десятки воспоминаний. С прошлым Глэмом, который был в порядке. Его первое энергичное выступление перед друзьями, позже ставшими его группой. Первое выступление на сцене, где он выложился на полную и пробыл в эйфории до конца встречи. Его лицо, распушившиеся волосы, когда он впервые взял свою пурпурную гитару... Образ того Глэма никак не был похож на образ этого Глэма. Которого словно жизнь потрепала. То есть... очевидно, это было так. Но Чес лично видел, что его шрамы уже заживают, а кошмары мучают всё меньше, пусть и не уходят. Так что произошло?       Чес сел на кровать, на которой лежал Глэм. Тот не шевельнулся. Заметив это, каштанововолосый слегка потрепал его за плечи, и, о чудо, блондин очнулся. Очнулся и натянул свою улыбку. Будто с ним что-то случится, если кто-то увидит его без неё, честное слово... Сейчас Чес был настроен серьёзно. Он кинул строгий взгляд на Глэма, и у того немного дернулась улыбка, но не сошла с лица.       — Чес, ты что-то хотел? — Блондин сел на кровать и уставился на друга, который, в свою очередь, почти испугался такой внезапной смены настроения. Хотя, он уже почти к ней привык. Это можно было заметить у Глэма несколько раз на дню. Чаще всего после репетиций и концертов.       — Да. Поговорить с тобой хотел.       — Что-то важное?       — Очень. — После этих слов, парень с шоколадным оттенком волос взял глубокий вдох, дабы приготовиться к последующей беседе. Она, очевидно, будет тяжелой. Ведь Глэм наверняка будет упираться и говорить, что он в полном порядке. В голове пролетели тысячи вариаций диалога, от обычного, спокойного, где Глэм наконец-то рассказывает, что с ним не так, до того, где он, будто осёл, упирается и до последнего не рассказывает. Чес просто молится на то, что ему хватит терпения не сорваться на этого человека и выслушать, а также добиться объяснения. Сжав ладони в кулак, он ещё раз набрал воздух в лёгкие, а после, быстро, как пулемет, начал тараторить.       — Я заметил, что в последнее время ты какой-то странный и не такой, как обычно. Даже деньги на косметику тратить перестал. Покупаешь мне медиатор, плохо спишь, пялишься в стену, почти не жрешь ничего по ощущениям. Я ж за тебя переживаю, чувак, ты же знаешь, мы друзья, ты можешь рассказать мне всё что угодно, я там пойму, не осужу-       Речь прервали одной фразой, из-за которой в Чесе начинала гореть ярость, которую пока что еще можно было скрыть, но по ощущениям ненадолго.       — Я в полном порядке, не понимаю о чём ты. — И всё такая же пугающая улыбка на лице. У Глэма она была почти постоянно, но иногда были проблески других. Например, нервная лыба, когда блондин за что-то переживал или злился. Или искренняя, когда ему действительно что-то нравилось, похожая на ту, когда он впервые взял в руки свою фиолетовую треугольнообразную гитару. Чес почти грезил о том, чтобы увидеть её снова, неважно по каким причинам. Но с каждым днём надежда на это угасала, и всё чаще счастливая улыбка превращалась в натяную, в которой не было ни капли души и эмоций. Чеснок был готов проклясть её за одно лишь существование. Пусть Глэм ходит с кислой миной хоть весь день, но его друг хотя бы будет знать как он себя чувствует! Радуется, грустит, злится... Это ведь гораздо ценнее этого.       — Не надо мне лапшу на уши вешать, по тебе все видно. — Чес придвинулся поближе, сталкиваясь своим плечом с чужим, а после приобнимая в дружелюбном жесте, дабы блондин доверил приятелю свои "секреты". Но даже это не помогло, а словно наоборот, ухудшило положение. Юнец просто сбросил с себя руку друга, хотя раньше никогда бы так не сделал, и в привычной манере процедил:       — Я в порядке, ты попусту переживаешь, Чес. — И с этими словами каштановый уже начал беситься. Он к нему и так, и сяк, успокаивает, добрые слова говорит, а голубоглазый точно грецкий орех, хер расколишь. Чес сделал глубокий вдох, мысленно посчитал до пяти и выдохнул. Иногда подобные дыхательные практики спасали, и на удивление, сегодняшний день не стал исключением, что очень радовало парня. Если бы не это, он бы на месте взорвался.       — Чувак, я понимаю, доверять бывает трудно, но я же твой друг, мне можно довериться. Я переживаю, вообще-то. Мне нужен мой старый Глэм.       Как только кареглазый сказал последнее предложение, он мгновенно пожалел, что это сделал, ведь по глазам друга можно было понять, что того задело заявление про прошлого себя.       — Я в том смысле, что я хочу, чтобы ты снова начал радоваться жизни! А если выговоришься, то это будет легче сделать, понимаешь?       Блондин просто промолчал, после чего помотал головой.       — Я понимаю, Чес, но кажется, ты не понимаешь меня. Я в порядке, мне даже рассказывать тебе нечего. — На последних словах юноша усмехнулся, после чего снова посмотрел на своего смуглокожего приятеля.       — Вот именно! Раньше тебе всегда было что рассказать. Что случилось-то? — Чесу уже надоедало вытворять эти танцы с бубнами, и ходить вокруг да около, лишь бы его друг ему доверился. Чеснок ведь правда верил, что Глэм ему доверяет и рассказывает всё хорошее и плохое. Но видимо, в последний раз он доверился ему окло двух недель назад и больше делать это не собирался.

***

Две недели назад.

      Чес с невероятно спокойным выражением лица валялся на кровати, одетый в черную, из ниоткуда взявшуюся, футболку для сна и шорты такого же цвета. Время было за полночь, поэтому он уже почти засыпал. Ключевое слово "почти", поскольку он ждал Глэма, который никак не мог выйти из ванной, не смотря на то, что душ был выключен ещё десять минут назад. Возможно парень просто задумался, но даже так Чес его ждал. Мало ли, помощь какая-нибудь пригодится... Какая она только может быть в ванной?...       Внезапно дверь распахнулась и Чес обрадовался, что приятель наконец-то вышел. Видок у него, правда, был не из лучших. Лучше всего под него подходило слово "потрёпанный". Идеальный синоним.       Глэм прошёл к своей кушетке, и кареглазый уже хотел желать ему спокойной ночи и выключать свет, как вдруг парень его окликнул. Чес мгновенно открыл глаза и слегка вопросительно посмотрел на друга. Тот явно хотел что-то сказать, но колебался и переживал. Поэтому Чес, как самый лучший друг, решил его подтолкнуть.       — Что-то случилось?       Глэм судорожно вздохнул, после чего неспешно заговорил, будто боясь, что скажет что-то не то. — Ты же говорил, что я могу доверить тебе всё, верно?       — Разумеется! Чё такое-то?       — В общем... Я хотел бы показать, почему я так не люблю свой дом... И почему никогда не хотел возвращаться туда...       — Показать? Это ка-       Чес не успел договорить вопрос, как мгновенно увидел на него ответ. Глэм закатил рукава длинной футболки и снял напульсники, которые начал надевать с момента, как поселился в доме своего приятеля. На запястье были десятки, если не сотни и тысячи шрамов. От старых, до новых, недельной давности. А ещё куча синяков. Эта картина была воистину ужасающей. Изначально каштанововолосый даже не совсем понял к чему это, потому что с этой картинкой голове нужно было перезагрузиться, словно компьютеру после обновления. Но уже через пару секунд Чес сложил два плюс два, правда не до конца понял за что его так, и чем били, ведь на шрамы от побоев руками это точно было непохоже.       — Отец бил меня линейкой каждый раз, когда что-то было не так. Получил не первое место, сыграл не ту ноту, плохое вибрато, неправильно ответил на вопрос по теоритической части... — Чес пару раз поморгал глазами, всё ещё находясь в шоковом состоянии. — Я просто хотел с кем-то этим поделиться, и считаю, что ты должен знать.

***

      Воспоминание пронзило голову, словно острое наточенное копьё. Тогда Чес утешал товарища как только мог, в надежде подбодрить, и сказать, что это уже в прошлом. Сказать, что ему больше никогда не придётся терпеть удары железной линейкой, не знающей чувств. Что ему больше не придётся скрывать эмоции, чтобы не прилетело ещё больше. Что руку больше не придётся забинтовывать, дабы остановить быструю алую кровь, стекающую по хрупкому, почти кукольному запястью. И что не придется больше быть напыщенным аристократом с кислой миной, у которого из всех прелестей денег есть разве что нечто, только в детстве напоминающее дом, который ему не особо нужен, ведь теперь есть настоящий дом. И Глэму тогда действительно стало лучше. Он поблагодарил друга и сказал, что будет рассказывать ему обо всём. И ведь Чеснок ему верил.       Но что случилось сейчас? Куда пропало обещание, очевидно, данное не мимолетом? Неужели забыл? Или для него эти пара слов не имели никакого значения?       Было ощущение, будто голова вот-вот и разорвется от угнетающих мыслей, которые норовили взорвать перегорающий мозг.       — Чувак, помнишь, ты мне две недели назад про свои шрамы рассказал. Тебе же тогда лучше стало! Ну давай, не парься, я поддержу как смогу! И ещё ты обещал, что всё будешь рассказывать.       Глэму было почти физически больно врать своему близкому другу, но больше вариантов для него не оставалось. Рассказать? Точно нет. Сколько бы Чес его не уверял, что он всё поймет и не будет оскорблять или смеяться, но блондин в это не верил. Всё таки, суровое воспитание от того, кому Глэм когда-то верил, не прошло даром. И теперь парень не мог до конца верить никому. Даже самому себе. Услышав слова каштанового, он просто встал с кровати и помотал головой, отвечая отрицательно своим размышлениям, что царили в его черепушке.       — Нет, так нельзя... Ты кажется не понял меня. — Глэм встал перед компаньоном, и смотря прямо в глаза проговорил. — Я в порядке. — После чего удалился из комнаты, оставляя друга в гневе и непонимании, а также толике печали. Чес ведь видел, что его друг врет. Ведь глаза были жуткими, стеклянными, будто из хоррор-фильма. В них почему-то не было старого блеска, и это очень бесило, ведь Чеснок не мог узнать почему он внезанно исчез! Он ведь все сделал правильно! Старался не давить, задал дружелюбный тон, напомнил о прошлом душевном разговоре, когда все прошло хорошо... Тогда что пошло не так сейчас? Почему приятель словно выстроил вокруг себя стены и не позволял никому, даже самому близкому человеку, их разрушить? Чес был готов принять любую версию, даже самую абсурдную, но только не верить в то, что друг боится показаться слабым, бесполезным, и другими синонимами. А ведь она была наполовину правдива.       Знатно прооравшись, Чес взял гитару и начал сочинять песню, пока ярость ещё не утихла. На эмоциях часто выходят прекрасные экземпляры, так что сразу хвататься за инструмент уже стало почти привычкой. Первый аккорд пошёл...

***

      В это время Глэм находился на улице. Пустой взгляд уставился на небо, в котором сегодня было необыкновенно много белокурых облаков. Их причудливые формы даже вызывали какую-то улыбку у парниши. В каждом он мог разглядеть что-то свое. В этом слева можно было увидеть нечто, похожее на его гитару, а вот справа можно найти нечто напоминающее по формам его старый дневник, только открытый... Возможно, если он будет проводить на крыше трейлера больше времени, то эти странные, гнетущие мысли уйдут? Хотя нет, врядли. Да и не достоин он такой роскоши. Избавиться от суицидальных мыслей, ха-ха... А может ещё черную икру на тарелке с золотой каёмочкой подать? От этих размышлений в груди вдруг снова будто образовалась дыра. Такое часто случалось. Когда Глэм начинал думать, в голову лезло плохое, и из-за этого казалось, будто из его корпуса просто вырезали огромный круг, хотя физически всё было на месте. Или, когда он услышал хоть что-то, что могло хотя бы косвенно походить на оскорбление или унижение, ему казалось, будто сердце становилось в середину и в него мгновенно вонзали нож или тысячи стрел. Даже простое "а, точно, ты же алкоголь в жизни не пил, значит не стоит пробовать что-то там" уже могло вызвать такие чувства. Блондин и сам не знал, откуда у него такая гиперчувствительность и ранимость? Раньше он вполне спокойно воспринимал шутки от друзей. Но всё-всё хорошее было раньше. Расстояние от сейчас до этого слова казалось просто огромным. Как вернуть это раньше? Что сделать, какую жертву принести, чтобы все снова встало на свои места? Чтобы он снова смог веселиться с Чесом, испытывать удовольствие от концертов, играть импровизации, не боясь, что в группе его осудят, рассказывать своему другу всё, что только душе угодно? Как вернуть это?       Глэм не заметил, как по щеке скатилось что-то, а перед глазами встала мутная дымка, делающая всё размытым. Поднеся руку к щеке он мгновенно понял, что плачет, и уже находится в шаге от того, чтобы зарыдать. Плачет, зарыдать... Слова про слабаков. А он именно такой. От этого сердце будто вырвали с потрохами. Глэм не знал что делать. Эмоции сдерживать уже не получилось, поэтому он прижал колени к груди, накрыл их руками и спрятал голову в проёме между ногами и телом, надеясь, что в случае чего его раскрасневшееся от слез лицо не увидит кто-либо.       Плечи начали содрогаться от всхлипов, а трейлер под ним, по ощущениям, дёргался от каждого движения, что на деле было неправдой. Из-за этого блондин старался плакать тише, но получалось ужасно, поэтому спустя минуту юноша прекратил старания, просто позволяя себе разрыдаться, а мыслям бить его, словно грушу для занятий боксом.       На репетицию они сегодня точно не явятся.