Депрессия

      Прошло около недели в больнице. Всё это время Глэма пичкали таблетками, заставляли соблюдать строгий постельный режим, меняли капельницы, делали уколы... Это, на удивление, не надоедало блондину. Точнее, ему уже ничего особо не могло надоесть. Все время он просто лежал в апатии, думая, как быстро изменилась его жизнь, пусть и не сильно. Вот он, только что сидел в уютном трейлере, играл песенки со своим другом, а вот он уже валяется в больнице без дела и наверняка срывает кучу планов. Из-за последнего грудь болезненно сжималась, словно ее прокалывали тысячи копий. Он снова что-то портит, рушит, ломает. Это его вина.       Будни шли, и медсестра, порой заходящая к парню, удивлялась, что он совсем не кажется скучающим, хотя делать ему совсем нечего. Обычно пациенты просили хоть что-то для развлечения. Например, те, кого никто не навещал, просили, чтобы с ними говорили. Некоторые включали старый пузатый телевизор, стоящий на тумбочке, если таковой был. Но Глэм... в некотором смысле был другим. Да, к нему порой заходил Чес, когда удавалось выбить свободное время, ведь почти всего себя он отдавал на написание новых песен, но даже это не развлекало его. Приятель просто приходил, спрашивал про состояние, заводил разговор о том, да сём, а после, не просидев с другом и получаса, уходил, ссылаясь на репетиции и написание песен, от которых у него не было отдыха. Глэм прекрасно понимал, что ему незачем врать. Если бы Чес не хотел приходить, он бы, очевидно, этого не делал. Сказал бы прямо, что у него слишком занятой график и на таких слабаков, как Глэм, у него времени нет, но он ведь приходил. Однако внутри блондина всё равно, будто паразиты, развивались чёрные, как ночь, корни сомнения. И с каждым днём теории, которые они порождали, становились всё страшнее и больнее. «Вдруг он просто хочет использовать тебя из-за твоего бывшего статуса, поэтому делает вид, что он твой друг, а на деле выкинет, как только ты станешь ему не нужен?», «А вдруг отец дал ему приличную сумму денег и он каким-нибудь образом вернёт тебя обратно домой? Ты ведь знаешь, Чесу очень нужны деньги.», «Ты не задумывался, может он просто хочет поиздеваться над тобой? Смеётся внутри, когда ты думаешь, что он с тобой искреннен». И Глэм... Честно старался отвергать каждую такую теорию. Но это было трудно, и удавалось не всегда. Чаще всего, если подобные мысли начинали бить по больному, то Глэм просто утыкался лицом в подушку и ждал, пока слёзы сами пройдут. Чаще всего такое было быстро. Уткнулся в подушку, пролил пару слезинок, вытер лицо и уже как новенький..       Но больно всё равно было, даже если капли из глаз уже не шли.

***

      Четвёртый день в больнице. На часах уже около трёх. Обычно в это время и приходит доктор Фэлт. Глэм его ждал. Совсем чуть-чуть. Возможно потому, что он единственный, кроме Чеса, кто вызывал в нём хоть какие-то эмоции. Так и случилось. Врач неспешно распахнул дверь и такими же шагами прошёл в помещение.       — Добрый день, Глэм. Как ты сегодня?       — Как обычно. — Голос был немного хриплым, поскольку речевой аппарат не использовался за день ни разу. Медсестра с ним особо не разговаривала, разве что спрашивала про состояние, но каждый раз блондин отвечал, что всё нормально, поэтому просто перестала. А Чес сегодня не явился. Часы посещения уже прошли, поэтому Глэм даже не ждал его после этого времени.       — Голова не болит?       — Нет.       — Это хорошо. Идёшь на поправку. Дня через...три, наверное, уже выпишем тебя.       — О... Хорошо. — Хоть Глэм и попытался сымитировать радость, которая в последнее время была ему чужда, но вышло плохо. Выдавить из тона счастье получилось только на маленькую долю, и разумеется, врач это заметил.       — Глэм. У меня к тебе разговор.       — Да? Какой? — С лёгкой усталостью в голосе вопросил блондин помладше. На деле ему не было интересно, просто было необходимо поддержать диалог.       Доктор на миг замешкался. Улыбка с его лица спала и он тяжко выдохнул.       — Я заметил, что ты очень... Апатичный.       — Ну да, есть такое.       — И заметил ещё кое-что. — С этими словами Фелт взял в свою ладонь хлипкую левую руку парниши. Ту, по которой отец никогда не бил, а если и бил, то те царапины уже наверняка зажили. По этому запястью били только в детстве, когда отучивали юнца от леворукости. Глэм всегда держал левую руку под одеялом, но уже сейчас понимал, что это было бесполезно. Его наверняка осматривали, когда он прибыл в больницу.       Врач развернул руку лицевой стороной. И Глэм увидел. Увидел последствия своих действий, к которым, впринципе, привык. Шрамы. Некоторые ещё не зажили. Они выглядели не также, как на прошлой руке, так что было очевидно, что нанесены были либо другим орудием, либо другим человеком.       — Объясни мне, почему у тебя шрамы на обоих руках? А эти... свежие. Будто бы их сделали дней пять назад.       — ... — На некоторое время Глэм затих и не издавал ни звука. Взгляд устремился вниз, на чисто белые простыни, но это не спасало. Через минуту парень наконец нашёл в себе силы говорить.       — Шрамы на правой руке... Они от отца. Он бил меня линейкой за любую провинность. Мелкую и не очень.       — Это... ужасно. Что насчет левой руки?       — А это... — В голосе появилась ощущаемая апатия. — Это уже я сам.       Фелт затих. Снял очки, потёр переносицу тремя пальцами правой руки, после чего надел обратно. Он прекрасно понимал, что происходит с юнцом, но диагнозы ставить не мог. Он не врач-психолог или психиатр, у него другое образование. Но Фелт был рад, что этот парень хотя бы сходит к таким врачам, ведь терапевт точно заподозрит что-то неладное, когда начнётся расспрос о ментальном состоянии.       — Ладно... Давай забинтую руку и закроем тему. Все равно ты, скорее всего, пойдешь к психологу.       — Но зачем, я же-       — Ты не в порядке, парень. Поверь, я как врач тебе это говорю. Сходишь пару раз к психологу или психиатру и всё прояснится. Не наладится, наверное, но прояснится.       — Как скажете...

***

      Двадцать восьмое августа. День концерта.       Время было уже почти семь часов, но концерт был в полном разгаре. Чес активно водил пальцами по струнам, что порой их было даже не видно, Лорди выглядел отменно, и многие смотрели на него, Боб улыбался, играя на барабанах благодаря палочкам... А Глэм? Он старался имитировать действие адреналина. Играл на гитаре, широко улыбался... Он даже постарался сделать блеск в глазах, но, к сожалению, не получилось. Он только естественным путём добывается.       В общем, всё шло путём и в скором времени выступление завершилось. Чес душевно поблагодарил немаленькую аудиторию и ушёл в гримерку. Все участники группы уже собрались там. Лорди пил холодную воду из специально взятой на концерт бутылки, Боб стирал с лица пот, а Глэм просто сидел в стороне. Он даже не улыбался, хотя было видно, что он старается натянуть привычную улыбку на свое лицо. И Чес... не понял такой перемены настроения, поэтому, чтобы его скрасить, пригласил всех в бар, приговаривая, что блондинчику стоит хотя бы попробовать алкоголь. Глэм мгновенно улыбнулся и согласился, хотя при нормальном ментальном самочувствии, скорее всего, не сделал бы этого.

[***]

      Прошло три часа. Все сидели за барной стойкой. Только Боба не было, поскольку он хвастался своими мускулами перед какой-то девушкой. Чес до сих пор не был пьян, хотя выпил достаточно. У него уже была какая-то стойкость к алкоголю, но каждый раз, встречаясь со спиртным, он её перебарывал. Лорди уже был почти в зюзю, но продолжал посасывать какое-то лазурное нечто.       Вдруг он обратил внимание на блондинчика, который был слегка подвыпившим, и, сам не зная зачем, сказал одну фразу, надеясь вывести Глэма на эмоции. — Эй, Паганини, а что у тебя с голосом?       Сначала блондин не понял в чём дело и просто вопросительно уставился на Лорди. Тот продолжил.       Чес не видел этого, поскольку увлёкся разговором с барменом.       — Ну... Тебе не кажется, что он какой-то... слишком высокий? Как у девчонки. Писклявый такой. И очень громкий.       — Правда? — Внутри парня что-то переломилось. Грудь сжало, очень сильно, по сердцу будто прошелся поезд и его словно ударили кувалдой, но блондин держался и не подал виду.       — Ага.       — Понятно... Слушай, я пойду, наверное, домой. Проследи за тем, чтобы Чес не был в хлам, ага?       — Да без б. Хорошей прогулочки.       С этими словами Глэм буквально выбежал из бара. Никто не обратил на это внимание. Блондин бежал прочь отсюда, не останавливаясь. Сердце бешенно колотилось, легкие жгло, потому что тело явно не было подготовлено к такому марафону. Но парню было до феня на это. Он просто хотел оказаться дома.       И когда он оказался, он не медлил.       В кармане джинсовки у него было лезвие. Небольшое, но очень острое. Со скальпелем, конечно, не сравнится, но при сильном желании можно прорезать кожу до жира. Этого, Глэм, конечно не хотел, но выплеснуть эмоции ещё как.       Он зашёл в ванную. Склонив руку над грязной раковиной, он сделал первый порез. Потекла кровь. Боль не ощущалась, но точно была где-то на фоне. Давила.       Второй порез.       И ещё.       И ещё.       Парень не осознавал, что творит. Но спустя пять таких он остановился. Оценив картину апатичным взором, он продезенфицировал руку и смыл капли крови водой. Правда некоторые остались и засохли, после чего на утро у Чеса были вопросы, но Глэм делал вид, что он максимально непричем.

[***]

      Обычный вечер. Чес и Глэм сидят, разучивают песню от Twisted Sister – Burn in hell. Это не приносит второму никаких эмоций, но он старается умело делать вид, что это не так.       Внезапно Чес начинает петь, и взглядом намекает другому, что и ему стоит.       И Глэм начинает петь. Но за голосом каштанового его почти не слышно. Кареглазому быстро это надоедает и он заканчивает игру, останавливаясь на звонкой ноте.       — Глэм, я тебя почти не слышу. Ты ж обычно громко поешь. Заболел что-ли?       — Нет... — Глэм говорил тихо. И голос его был ниже, чем обычно, словно его выдавливали специально.       — Что у тебя с голосом?       — Ничего...       — Ты же его давишь, я слышу!       — А тебе не кажется, что он... Очень громкий и... слишком высокий?       — Боже, да какая разница до того, какой у тебя голос? Ты такой, какой ты есть. Откуда у тебя вообще взялся этот комплекс... Пой нормально, как обычно.       — Ха-ха... Хорошо.

***

      Прошла неделя. Третий час дня. Вчера Фелт сказал Глэму, что если у него всё будет в порядке, то у него будут хорошие новости. Блондин понимал, к чему всё идёт, но не испытывал никаких эмоций по этому поводу. Разве что каплю... радости? Нет, что-то другое... У него было какое-то ожидание комфорта. Всё таки больница была для него чем-то незнакомым и, очевидно, не таким комфортным, как трейлер, который стал для него домом.       В помещение зашел доктор Фелт. На его лице царила искренняя улыбка. Она была на его лице всегда, но эта показалась младшему блондину какой-то особенно счастливой. Парень уже мог сказать, что понимает, какие новости его ждут.       — Ну что, Глэм, как дела?       — Прекрасно.       — Вот и славно, потому что у меня для тебя очень хорошие новости!       — Дайте угадаю, меня выписывают?       Фелт улыбнулся ещё шире и кивнув, почти с гордостью, проговорил:       — Да!       Глэм присел на кушетку, свесив ноги к полу. Врач подошёл поближе, похлопал его по спине и присел на васильковый стул поблизости. — Тебе сейчас нужно только пройти плановый осмотр, ну и может парочку врачей, если у тебя там что-то не так, а после домой.       — Хорошо, спасибо вам. — Последние слова Глэм говорил искренно. Он действительно был благодарен за то, что здесь его вылечили. И за то, что Фелт оказался хорошим человеком. Но блондина мучал один вопрос. — Извините, а можно задать вопрос?       — Конечно.       — Я не знаю как спросить, но... — На миг Глэм замялся. — На какие деньги я тут нахожусь?       — Я думал ты знаешь... Мистер Швагенвагенс еще в детстве оплатил всё твоё возможное лечение. Он заплатил больнице много денег и мы, можно сказать, принимаем тебя за бесплатно.       — Понятно. Спасибо ещё раз. — Глэм не совсем понял, зачем отец так заморочился. Было бы гораздо проще платить за лечение такой бездарности сына на месте, а не тратить, возможно, большое количество денег зря. Но, даже если отец так и сделал... Глэму это только в пользу.       — Всегда пожалуйста. А, кстати... Тебя хоть и выпускают из больницы, но есть ограничения, которые тебе лучше бы соблюдать.       — Какие?       — Я напишу на листке, но ты слушай. — С этими словами мужчина достал блокнот, ручку, и начал писать, вместе с тем четко проговаривая слова, чтобы блондин их услышал.       — Смотри. Во-первых, никакого алкоголя. Как минимум месяц, а лучше два. Во-вторых, не курить, если ты куришь. В третьих, не поднимать тяжести. В четвертых, избегать стресса и хорошо спать. Хорошо это девять часов минимум, если быть точным. И в пятых, не слушать громкую музыку.       Глэм мгновенно переменился в лице, чего не понял доктор Фелт. Разумеется, книжку по обложке не судят, но по этому человеку он бы и не сказал, что он слушает музыку на полной громкости.       — Но, как же...       — Что такое?       — Концерт ведь скоро... Я и так долго не играл, я не смогу...       Врач отвёл взгляд в сторону. Отказывать этому парню, по каким-то причинам, было невероятно трудно. Фелт тяжело выдохнул и тихо проговорил.       — Ладно. Разрешаю, но... Если голова заболит - сразу принимаешь таблетки, кладешь на голову лед или что-нибудь холодное, уходишь в тихое место. Желательно темное.       Блондин улыбнулся и облегчённо выпустил из лёгких воздух. Он просто не мог позволить себе снова подвести кого-то. Да и не просто кого-то, а Чеса и группу.       — Через месяц на контрольный осмотр.       — Хорошо.       После этого доктор Фелт указал Глэму кабинет, в который нужно зайти и они попрощались, после чего блондин вышел из помещения. Всё вокруг казалось почти бриллиантово чистым. Это... навевало некоторые не самые приятные воспоминания, но парень запихнул их как можно глубже, чтобы хотя бы сейчас насладиться красотой больницы. Он и не думал, что здесь так мило. Слишком привыкнув к белоснежным стенам с иногда появляющейся голубой краской, он не задумывался, что снаружи может быть лучше. Все буквально блестело. Пол, стены, потолок, двери, предметы... Глэм улыбнулся. Достаточно искренне.       В последние три дня парень чувствовал себя немного лучше. Сначала это были незначительные изменения. Искренняя улыбка тут, появившееся внезапно счастье там, проявление скуки здесь... Да, странная апатия и безэмоциональность, а также ментальная боль от любого не такого слова оставались, но все же, теперь их порой начали сменять и хорошие эмоции. Глэм просто надеялся, что это продлится подольше, даже если в будущем за это придётся заплатить.       Наконец парень дошёл до нужного кабинета и решительно дёрнул ручку.

***

      Плановый осмотр закончился. Почти. Во всех сферах здоровья у него все было прекрасно. Разве что физическая подготовка хромала, но это не посчитали отклонением от необходимой нормы. Разве что посоветовали побольше есть и при желании начать заниматься спортом. Осталось последнее. Глэма всё таки направили к психиатру. Юнец уже стоял перед дверью в кабинет. Вокруг были разукрашенные, почти по детскому, обои, дабы внушить доверие, а также мотивационные надписи и цитаты. Что-то по типу «В жизни бывают чёрные полосы, но за ними всегда следуют белые». И возможно, кого-то это и мотивировало. Но Глэм даже не обращал внимание на тексты на стенах. Его целью было перебороть себя и зайти внутрь. В голове вспыхнули приёмы у доктора Ганса, который точно не был доктором, но зато был мастером по психологическому давлению на ребёнка, после которого Себастьян вновь становился пустой оболочкой, обречённой на страдания.       В конце концов, убедив себя, что там, за дверью - не доктор Ганс, а специалист, который ему поможет, Глэм вошёл внутрь. На стуле за столом сидела девушка лет двадцати-тридцати. На ней была обычная белая форма, которая присутствовала у врачей. Она мгновенно подняла взгляд и улыбнулась. Её черные волосы колыхнулись из-за резкого поднятия головы, а зелёные глаза, казалось, смотрели прямо в душу.       — Здравствуйте, присаживайтесь! Как вас зовут, по каким причинам вы здесь?       Глэм слегка опешил, но после присел на стул напротив. Взгляд сразу устремился в пол. Детская привычка, которая осталась после первых "приёмов" у Ганса. Чтобы не чувствовать на себе этот взгляд, который нёс в себе тонну давления.       — Я... Меня зовут Глэм. Но по документам я Себастьян Швагенвагенс. Меня сюда направил терапевт.       — Понятно. Приятно познакомиться, Глэм, я Алина Карвашова, но для вас просто Алина. Может вы чего-нибудь хотите? Чай, вода? И как к вам обращаться, на вы или на ты? Отвечайте как вам комфортнее, не стесняйтесь!       — Мне... Водички бы. И можно ко мне на ты.       — Хорошо. Сейчас принесу, секунду, а пока располагайся как тебе удобно.       С этими словами Алина встала и направилась в глубь комнаты, доставая из шкафа кружку. В правой части помещения стоял небольшой кулер, рядом с которым покоился, судя по всему, давно не тронутый, чайник. Девушка быстро набрала воды и вернулась обратно за стол, протягивая стакан Глэму. Тот принял его, отпил пару глотков и поставил обратно на стол, в этот раз, на свой страх, встречаясь взглядом со специалистом, в котором не было ни капли осуждения или давления.       — Тебе сказали на что подозрения?       — Нет. Только сказали, что заниженное настроение.       — Понятно. По ощущениям, как давно у тебя такое?       — Не знаю... Недели три, наверное. — Глэм отвечал искренне, но несколько отстранённо. Для него казалась странным такая... открытость. Он ожидал увидеть женщину лет сорока, которой будет на него совершенно наплевать. Но здесь - человек, которому, по крайней мере по виду, не все равно. Это вызывало смешанные эмоции.       — Угу... Как у тебя со сном дела? — Девушка улыбалась и смотрела на блондина, который так и норовил вжаться в стул. Но она ничего не говорила. «Это защитная реакция... Травмы определённо есть.» — С сочувствием проговорила в мыслях Алина. Она держала в руках планшет и записывала туда «показания».       — Странно. Я то хорошо сплю, то плохо. На днях я проснулся в пять утра и начал делать укладку, за полчаса написал песню... Как у меня только сил на это хватило... — Последнюю фразу Глэм сказал почти шепотом, надеясь на то, что врач не услышит. И Алина, пусть и сделала вид, что не услышала, на деле прекрасно расслышала эту фразу, и также внесла на бумагу.       — А кушаешь как? Еда не кажется пресной? Или, может, ты потерял к ней интерес, тебе кажется это бессмысленным? — Карвашова уже понимала, к чему всё клонит, но не могла поставить диагноз по паре предложений, хотя очевидная намётка уже была и покоилась в углу белоснежного листа бумаги.       — Да, кажется. И интерес я к ней потерял...       — Понятненько. — На миг Алина перестала улыбаться, но после вновь начала. — А скажи мне, у тебя не было... гиперчувствительности в последнее время?       — Это как?       — Ну... Тебя задевает почти всё. Даже одно простое словечко может по тебе ударить.       Не в бровь, а в глаз. Глэм широко распахнул веки и уставился на неё так, словно та сказала что-то необычное.       — Да. Определённо есть.       — Мхм... А ты не замечал за собой суицидальные наклонности? Может, когда за нож берёшься, хочется... сделать непоправимое?       Организм отчаянно кричал не доверять. Она расскажет об этом кому-то, его снова накажут. Нельзя, нельзя, нельзя.       Но тело не слушалось.       — Да. Они очень частые. Я просто хочу, чтобы это закончилось...       — Печально конечно... А раньше такое было?       — Если подумать, то вроде было, просто я не сильно замечал этого, за... — Глэм остановился. Глаза распахнулись. На столе лежала линейка. Похожая на ту, которой его били. В его взгляде она показалась кровавой. Окрашенной его кровью. Дыхание мгновенно участилось, начало тошнить. Парень жадно глотал ртом воздух, но кислорода будто не хватало. Пальцы хватаются за брюки, в надежде на какую-то опору, но ощущение того, что он прямо сейчас упадёт не пропадает. Тело пробивает дрожь. Сначала лёгкая, но уже спустя секунды заметная. Страх пронизывает всё тело вдоль и поперёк. Перед глазами летают обрывки воспоминаний.       Неправильно сыгранная нота. Удар. Складка на костюме. Удар. Задержался на улице. Удар. Притащил в дом «хлам». Удар. Взял руч- Удар. Нота- Удар. Удар. И ещё один удар. Перед глазами встал отец. Он смотрел ровно в душу и что-то спрашивал своим невероятно серьёзным тоном, которым, по ощущениям, можно было и убить.       Алина не сразу поняла, что происходит, поэтому задала базовый вопрос.       — Глэм, ты в порядке?       — Прости... Отец, я не... Я в порядке... Каждый день я буду заниматься музыкой...       Девушка вспомнила практику в университете. Паническая атака. Она мгновенно убрала всё со стола. Линейка, ручка, стопки бумаги, конфеты... Всё пошло в нижний ящик стола, оставляя поверхность пустой. Алина подошла к блондину, и стараясь не нависать, начала негромко говорить, чтобы тот услышал.       — Ты в моём кабинете. Всё хорошо. Ты в больнице. Слушай мой голос, Глэм.       Парень продолжал находиться в омуте сознания. Девушка повторила эту и подобные этой фразы ещё пару раз, прежде чем начать ненавязчиво расспрашивать.       — Что ты видишь вокруг себя?       — Рояль. Окно. Ли... Лине- — Голос оборвался и парень задрожал ещё сильнее. Четырёх букв было достаточно, чтобы Алина поняла, что послужило триггером для приступа.       Алина пару раз вдохнула, прежде чем начать говорить. Нужно унять дрожь в собственном голосе.       — Ты сейчас дома, но я рядом. У меня нет линейки, я не сделаю больно.       Кажется, что он слушает. Девушка не знает как, но по его взгляду, пусть и наполненному страхом и болью, она видит, что он ее слушает. Это придаёт ей уверенности.       — Можно взять тебя за руку?       Сначала Глэм мешкает. Но после протягивает руку. Алина берет её в свои. На подсознательном уровне блондину становится спокойнее. Он чувствует себя так, словно он дома, но и более спокойно, чем обычно. Это странно...       — Ты меня слышишь. Я не уйду. Ты сейчас в безопасности.       И Глэм слышит. Голос пробивается через болезненную «реальность», и постепенно парень начинает осознавать. Пару раз промогавшись, мираж спадает. Взгляд расфокусировался, но видно, что это не дом. Он не в доме отца. Он в другом месте. Постепенно память встаёт на место. Блондин вспоминает, что он в кабинете психиатра. На приёме. Он опозорил-       — Ты вернулся. Ты в безопасности, в моем кабинете. И ты никуда не пропадал. Это просто приступ, это пройдет. — Заметив, что Глэм очнулся, быстро затараторила Карвашова.       Юноша обернулся на нее. «Просто приступ. Это пройдет». Слова сами отзывались в голове. На глаза катились слезы, но их не было.       — Простите.       — За что ты извиняешься?       — Я... Я опозорил...       — Ты никого не позорил. Ты не виноват в том, что твоя психика пострадала и теперь выдаёт приступы.       Глэм кивнул. Неспешно Алина встала и направилась обратно к столу. Руку мгновенно обдало прохладой после того, как чужая ладонь испарилась.       — Тебе уже лучше?       — Да. Спасибо за беспокойство.       — Это хорошо. На сегодня твой приём окончен, но нам нужно увидеться ещё пару раз, чтобы я поставила тебе точный диагноз и выписала рецепты на таблетки, хорошо? — Глэм кивнул и Алина продолжила. — В какой день тебе удобно? Я тут почти без дела сижу, так что можешь не стесняться, называй любую дату.       Глэм задумался. Действительно задумался. Ближайший концерт будет через три дня, после этого будет ещё две недели и одну они точно наполнят репетициями.       — Давайте восемнадцатого сентября.       — Хорошо. Значит во вторник. В четыре тебе удобно?       — Да.       — Славно. Тогда увидимся!       — До свидания.       С этими словами Глэм покинул кабинет, но за дверью его ждала... некоторая неожиданность.