Депрессия

      Чесу было невероятно страшно. Он в первый раз оказался на грани жизни и смерти, и в этот раз, то, куда он отправится зависило от другого человека. Человека, который его лучший друг. Глэм. Человека, которого он спас. Слёзы сами накатывались и стекали по лицу. Кареглазый яро чувствовал, что сейчас умрёт. Его друг просто возьмет и перережет ему глотку. А ведь у него есть мечты, амбиции, цели! Он желает прожить эту жизнь! У него есть группа, фанаты, его мать в конце концов! Он не хочет... Не хочет умирать! Воспоминания проносились перед глазами с бешенной скоростью. Вот он в семь лет впервые берет гитару и пытается на ней что-то сыграть. Вот он уже в десять лет, нарисовал себе на столе фортепиано и кое-как переставляет пальцы на импровизированные клавиши. Одиннадцать лет, он впервые играет на акустике Twisted Sister, такую до боли знакомую песню. Песню We're Not Gonna Take It. Ту самую, которая его губит прямо здесь и сейчас. Он чувствует, как лезвие пристаёт к горлу ещё сильнее и вот-вот пройдёт сквозь него, будто режется не кожа и плоть, а тёплое масло. В порыве боли, отчаяния, и чёткого ощущения, что нож вот-вот оборвёт его такую короткую жизнь, он кричит, почти уверенный в том, что это конец и это не спасёт его:       — Пожалуйста, я не хочу умирать!       Повисает тишина. Слезы продолжают катиться из глаз, как сумашедшие. Лезвие замирает в катастрофически опасной близости от глотки. Рука начинает дрожать сильнее, чем обычно. Блондин наверху начинает усиленно моргать, после чего встаёт и шатаясь отходит назад. Он берется обоими руками за голову и падает. Теперь из голубых глаз течёт солёная жидкость. Раздаются всхлипы.       — Чес, я не... Я не хотел, я-       Слова обрываются. Глэм чувствует себя монстром. Поистине монстром. Если раньше он ещё мог сказать, что раз он не совершал никаких действий, которые могут сломать чью-то жизнь, или вовсе стереть её, то он не монстр, то теперь так не скажешь. Он покушался на жизнь. Жизнь своего друга. Хотелось начать оправдываться, говорить, что он не понимал, что творит, кричать об этом во всё горло, пока голос не сорвется... Но блондин понимал, что это бесполезно. Он уже это сделал. Чудовище.       Чес, всё ещё прибывавший в шоке, отяжелевшими конечностями уселся на пол и уставился на, буквально ломающегося здесь и сейчас, друга. Тело оцепенело и он не мог ничего сделать, не говоря уже о том, чтобы вымолвить хотя бы слово.       Глэм вырвал из головы клок волос. Боли не почувствовалось. Скорее всего адреналин так подействовал на мозг, что теперь она не ощущалась. «Тем же и лучше.» — Подумал блондин и схватился за перочинный нож. В этот раз сознание не затуманивалось, но ощущение, что все в тумане точно было. Сначала парень просто провёл лезвием по тонкой коже. Нож с легкостью перерезал ткань и из царапины полилась струйка крови. Затем Глэм сделал ещё порез. И еще. И ещё. Потом, стараясь не медлить, он перевернул руку лицевой стороной к себе и стремительно занёс над запястьем нож. «Пока боли нет – нужно действовать» — Стремительно кричал разум, который уже ничего не осознавал из-за большого количества психологической боли. Мысли смешивались. Но в основном все просто твердили, что он – чудовище, монстр, и должен сдохнуть. И лучше не перерезать себе вены, а пару раз вогнать лезвие прямо в живот, чтобы шансов на спасение точно не было. Блондин принял решение – так он и сделает. Пусть лучше его существование, сам факт того, что такое животное было, сотрётся навсегда.       Одно движение. Замах. Нож уже находится в животе. Острая боль, пронзающая тело. Похоже на удар молнией, только в тридцать раз хуже. Парень мгновенно пожалел, что это сделал. Голубоглазый упал на пол, голова налилась свинцом и взгляд метнулся к животу. Нож находился чуть ниже середины. Любое движение сопровождалось болью, которую было невозможно терпеть. Голова наполнилась сожалениями. Нож уже окрасился в алый, кровь стекала по одежде. Живот сжимался, и причинял неимоверные муки. Парень заскулил от ощущений невероятной боли. Тело ослабело, голова кружилась и с нее ручьём лился холодный пот.       Он тихо проговорил «извини», еле-еле передвигая артикуляционными мышцами. Хотелось сказать это слово ещё десять тысяч раз, но к этому времени организм бы уже погиб.       Глэм ждал, когда боль закончится. Он думал, что люди при ножевых ранениях отключаются уже через пять минут. Но по ощущениям шли часы, а он продолжал лежать и ощущать острую боль, которая не хотела прекращаться. Все вокруг слилось в большие пятна, похожие на кляксы на картине. Они менялись. Сначала появилась коричневая, потом черная, затем много-много белых и красных, а после пустота. Он наконец потерял сознание, но ощущения оставались. Губы кое-как промолвили одно слово: "прости". А после, все наконец прекратилось.

***

      Все вокруг ощущалось как в замедленной съемке. Чес просто не мог пошевелиться. Он видел, как друг режет себе руку, но не мог ничего поделать. Ни закричать, ни встать, ни прервать. Он просто сидел в оцепенении, глядя на эту сцену и молясь на то, что дальше не зайдет. Ему уже было все равно, что его чуть не убили. Он знал, что Глэм не специально. Пусть это и оставит свой след, но сейчас кареглазому было плевать. Он просто мечтал внезапно обрести силы и остановить друга.       Когда тот приставил лезвие к животу после минуты активного рассмотрения ножа, глаза расширились, а зрачки парня сузились. Сердце словно замерло. Последующие события были размытыми, будто акварельные краски. Чес бежит к стационарному телефону, судорожно набирает сто двенадцать и тараторит о том, что его друг не в порядке и с минуты на минуту может убить себя. Спустя пару минут в дом ворвались врачи и зашли в комнату, положили блондина с ножом в животе на койку и быстро направились к машине. Вот Чес сидит в машине скорой помощи и трясётся. Врачи даже не пытаются его трогать, они четко видят - он не сможет ответить ни на один вопрос. Каштановому просто хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, что угодно, лишь бы больше не чувствовать этой пустоты внутри, будто от него оторвали какой-то жизненно важный кусок.

***

      Чес очнулся только тогда, когда увидел, как Глэма, уже бледного, везут на операцию. Слезы прорвались наружу. Чес схватился за волосы, прижал голову к коленям и закричал. Врачи, стоящие рядом, даже не удивились. Они просто сочувствующе посмотрели и все. Они даже не стали говорить, что здесь всем нужен покой. Они знали, что это эмоции, и скорее всего, иначе тут быть не могло. Каштановый безутешно зарыдал и начал что-то отчаянно бормотать себе. Слова и фразы перемешивались, их нельзя было соединить логической цепочкой. Чес просто не знал, что ему делать дальше. Глэм стал для него почти родным. Единственное отличие в том, что они не связаны кровью. Но даже так их отношения были почти братскими. От этого стало ещё больнее. Чес всегда мог выговориться другу, потому что они оба видели друг друга насквозь, и даже знали лучше, чем самих себя. Глэм всегда его поддерживал. В период, когда мать не возвращалась домой целый месяц, когда они должны были веселиться, Глэм, вместо того, чтобы говорить ему не ныть и играть на гитаре просто был рядом и слушал, не смотря на то, что в тот момент у него самого проблем был камаз и маленькая тележка. Он находился дома, в четырех стенах, где били за малейшую ошибку. Он ожидал каждую ночь и почти перестал спать. И всё равно ведь поддержал. Сказал, что ему бы сообщили, если бы мать была мертва. И что она наверняка в порядке. И так ведь и оказалось. Глэм был прав - мать жива, в прекрасном, какое у нее только может быть, состоянии. Глэм его поддержал. А он его поддержать не смог. Игнорировал очевидные тревожные звоночки, отмахивался, когда приятель говорил, что у него проблемы с головой. Говорил ужасные вещи, напился. Чувство вины поглотило с головой. Было так страшно и больно, что хотелось просто отключить чувства, лишь бы больше не ощущать тяжесть страданий на себе.       Внезапно из кабинета вырвался врач и начал кого-то звать. Из кабинета послышался голос. «Давление семьдесят на сорок». Чес снова оцепенел и широко раскрыл. Такое давление неправильно. У Глэма оно должно быть нормальным! Это неправда, неправда, неправда!       На плече появилось ощущение тяжести. Будто кто-то положил на него руку в успокаивающем жесте. Это действительно сняло тяжесть. Точнее каплю от тяжести, которую было почти невозможно ощутить. Сквозь пелену, Чес оторвал голову от коленей и посмотрел на человека рядом. Это была девушка с чёрными, как ночь, волосами и глазами цвета травы. Она не улыбалась. Почему-то это показалось странным, хотя казалось бы, кто будет улыбаться в такой-то ситуации?       — Вы кто? — Сиплым тоном пробормотал Чес, всё ещё переполненный горем.       — Я Алина Карвашова. Психиатр, к которому ходил Глэм.       От имени, ранее звучавшего так обыденно, а теперь болезненно, кольнуло сердце и слёзы полились с удвоенной силой. Но каштановый сдержался от порыва снова схватиться за волосы и прижаться к коленям. Он просто стёр их рукавом, пусть это и не сильно спасало ситуацию, потому что выглядел он и так плохо.       — Зачем вы тут?       — Я узнала, что его отвезли с попыткой суицида. Я переживаю за ваше и его состояние сейчас.       — Ему делают операцию. Вы довольны? — С раздражением в голосе произнёс Чес. Ему очень не хотелось сейчас отвечать на какие-то вопросы или вообще говорить. Казалось, будто если имя его друга произнесут еще раз, то он просто развалится здесь и сейчас, а осколки никто не соберёт. Раньше Глэм всегда был тем, кто эти осколки подбирал и склеивал воедино так, будто ничего и не было сломано. Но в этом и проблема. Глэм совершил суицид. Разваливался на части, а никто, даже самый близкий друг, не замечал, или не хотел ничего с этим делать.       — Я знаю, это тяжело. Если хотите, я могу просто побыть рядо-       — Мне не нужно, чтобы вы были рядом! Мне нужен Глэм! — Боль сочилась из слов, словно яд. С этими криками, Чес просто убежал куда-то в сторону туалета и закрылся там. Никто не стал останавливать. Алина тяжело вдохнула. Внезапно из кабинета вышел врач. Он посмотрел на девушку, и спросил, не видела ли та парня с каштановыми волосами.       — Он только что убежал. Не справился с наплывом эмоций. Вы можете сказать мне, я передам.       — Кто вы для пациента?       — Его врач-психиатр. Могу показать доказательства, если требуется. — Врач снял маску с лица и, тяжко выдохнув, проговорил:       — Не надо доказательств. Мы только что закончили операцию. Парня перевили на ИВЛ, парочку дней побудет в реанимации. Жить будет, но состояние критическое.       Алина облегчённо выдыхает и отправляется в сторону, куда убежал Чес.