Депрессия

      Чес не мог понять, сколько времени прошло. По ощущениям часы, если не дни. Хотя сама концепция времени уже не казалась такой важной, какой могла быть. Парень просто сидел на только что начищенном полу. Слёзы больше не лились из глаз. Взгляд стал пустым, почти таким же стеклянным, как у Глэма. Внезапно дверь открылась. Чес думал, что это просто какой-то человек, пока не заметил развевающуюся чёрную шевелюру. Он неспешно поднял взгляд и подтвердил свои догадки. Это действительно была... как там её? Лина?       Девушка подошла поближе и присела рядом, не беспокоясь за то, что может испачкать белоснежный халат. И пусть полы здесь были невероятно чистыми, но след на одежде наверняка оставался. Чес почти оценил этот жест. Почти.       — Зачем вы тут?       — Я уже говорила. Беспокоюсь за тебя и твоего друга. — Мысленно юноша поблагодарил ее за то, что она не назвала его имя. Это бы точно доломало что-то и так разрушенное внутри. Сейчас кареглазый напоминал тонкий лёд или стекло. При грубом или неправильном подходе, поведении по отношении к нему, он сломается. Одно неточное движение, и сам не заметишь, как в руках будет не цельный кусок стекла, а лишь острые осколки, которым будет наплевать на то, как ты себя чувствуешь или на то, порежут они тебя или нет, если ты нечаянно заденешь резкие грани.       — Вы уже узнали, что он... в операционной. Что вам ещё надо?       — Я узнала только что ещё кое-что. Он будет жить.       Глаза парня расширились и он уставился на врачиху, будто боясь найти в ней проблески лжи, которых не было. Здесь сверкала чистая правда.       — Когда к нему можно будет подойти?       — Я не знаю. Тебе нужно спросить это у доктора. Но, скорее всего, уже через пару дней. Или даже раньше, если посчитают, что голос близкого сможет немного стабилизировать состояние. — Алина не хотела говорить еще кое-что. Как врача-психиатра её, скорее всего, пустят уже хоть сейчас. Просто потому, что врачи-психиатры или психотерапевты знают, что сказать. И потому, что они врачи, разумеется. А посетителей пускают в очень редких случаях, пусть надежда и была.       Чес мгновенно поднялся и бросился к кабинету. Карвашова не стала останавливать. А смысл? Его реакция понятно и сейчас его не заставит остановиться ничего. Поэтому она просто неспешно поднялась с пола, отряхнулась и направилась за ним, чтобы поддержать, если его надежда на то, что его пустят пораньше, не оправдается.       Кареглазый уже бежал по коридору, сломя голову. Внезапно он увидел врача, который выходил из реанимации.       — Стойте! Извините, а вы случайно не из реанимации, где-       — Где пациент с попыткой суицида?       — А у вас такой один?       — За сегодня да.       — Тогда да! — Чес слабо улыбнулся. Внутри таилась надежда на то, что Глэма скоро отсюда выпустят, или хотя бы на то, что к нему разрешат подойти. Неважно, на минуту или пять. Хотя бы на чуть-чуть, чтобы знать, что он живой, и Чес снова сможет сыграть с ним на концертах, или выдумать песню.       — Да, я оттуда. Вам что-то нужно?       — Очень. Я не могу хотя бы на пять минут зайти к Глэму?       На мгновение врач прищурился, а после снял с лица маску.       — А тебя случайно не Чес зовут?       — Да, а что?       Врач мгновенно просиял и снял с головы шапочку. На свет показались блондинистые волосы, слегка покрытые сединой. Чес сразу его узнал – это доктор Фелт. Лекарь, который приходил к Глэму, когда того избили.       — Я тебя помню. Я доктор Фелт, помнишь может быть. Глэм про тебя иногда рассказывал. К сожалению, пустить я тебя не могу, извини, правила такие. Но парень, как по мне, вот-вот проснётся, и если он будет немного... Не в адекватном состоянии, то тебя могут пустить, чтобы ты его успокоил. Ну, или если посчитают, что твой голос сможет стабилизировать его пульс или давление. — Чес кивнул и проговорил спасибо, после чего сел на белый железный стул возле кабинета. Голова откинулась на стену и сон охватил парня с головой.

***

      Прошёл день. Чес снова пришел в больницу, надеясь на то, что сегодня его пустят, хоть надежда и была мала. Он присел на тот же стул, что и вчера и начал ждать, пока Фелт, или хоть кто-то, не выйдет из реанимации. Внезапно он услышал звуки. Странные. Похожие на борьбу, а также отчаянное мычание. Медсёстры или врачи что-то лихорадочно тараторили, делали, но, по видимому, ничего не помогало. Чес просто надеялся, что всё в порядке.       Внезапно он услышал чёткие два голоса. Будто говорили не за стеной, а прямо тут.       — Он буйствует. Пытается вырвать зонд, мы не справляемся!       — Что же делать то...       Из помещения вышла обеспокоенная врачиха. Заметив кареглазого, она мгновенно поинтересовалась.       — А вы случайно не родственник Себастьяна?       — Я его очень близкий друг.       — Я... так уж и быть, разрешаю вам зайти в реанимацию, но ненадолго. Просто успокойте его. Он наших медсестёр вообще не слушает и буйствует. Может нечаянно нанести вред своему здоровью.       Чес кивает и проходит в реанимацию. Перед ним предстаёт картина: две медсестры пытаются успокоить Глэма, который привязан к кровати бинтами, но всё ещё буйствует и старается что-то сделать. Капельница болтается, катетер выпал, на простыне капли алой крови. Чес, глубоко вдохнув, подошёл к койке. Глэм даже не смотрел на него. Либо же смотрел, но скорее сквозь него, не видя в Чесе своего друга.       Парень мягко берёт взбешённого приятеля за руку и начинает говорить.       — Глэм, это я, Чес. Помнишь? — Вопрос скорее риторический, потому что кареглазый знает - блондин не в состоянии отвечать. — Ты сейчас в больнице. Я тут, всё нормально. Пожалуйста, не вырывай тут ничего, это может тебе навредить. Не сопротивляйся, тебе хотят помочь. — Глэм замер. А после по его лицу скатилась одинокая слеза. Он упал обратно на подушку и отключился.       Чес слабо улыбнулся, но уже спустя миг улыбка пропала. Посидев еще пять минут, он ушел, потому что медсёстры так сказали, говоря, что пациенту нужен покой. Каштановый даже не спорил. Он просто оставил на столе небольшую записку, которую написал вчера вечером. Она была немного мятой и на ней осталось несколько следов от слёз. Парень попросил отдать её ему, или хотя бы сказать, чтобы он не забыл её прочитать, а после ушёл. Почти испарился в воздухе, хотя на деле просто направился к себе домой. Дома его ждала гитара и сочинённая им с Глэмом песня ещё месяц назад. Он хотел сыграть её и спеть, а после передать другу в виде пластинки или кассеты, чтобы он знал, что не смотря ни на что они останутся друзьями. Даже если у блондина проблемы с головой.

***

      Оказавшись в доме, а точнее, в своей комнате, он мгновенно схватился за листок. Там была написана вся песня, а именно, партия Чеса. Партия Глэма валялась где-то в другом месте, хотя если бы каштановый знал, где она, то он бы уже нашёл её. Взяв в руки немного запылившуюся гитару, он начал разыгрываться. Пальцы слегка отвыкли от игры, не смотря на то, что прошла всего пара дней.       Спустя десять минут Чес удостоверился, что сыграет всё нормально. Вчера он купил плеер, пустую кассету и наушники. Всё для прослушивания. Может вещи и не самые дорогие, но денег иначе не хватит. Все таки, концертов давно не было, и скорее всего, не будет ещё долго.       Достав чёрную кассету, он нажал на кнопку «Rec». Первую минуту он просто дышал. А после, взяв глубокий вдох, начал говорить.       — Привет, Глэм. Это я, Чес. Я... Кхм. Если ты это слышишь, значит ты живой. Знаешь, это меня очень радует. Я знаю, ты скорее всего винишь себя, но... — Чес пару раз поморгал глазами, дабы не заплакать. — Я виню в этом себя прямо сейчас, хотя уверен, ты считаешь, что я не виноват. В общем, мы как два сапога пара. Я хотел попросить, чтобы ты прочитал ту записку, которую я тебе написал, и... И послушал это.       Чес громко вздохнул и, спустя пару секунд, заиграли первые аккорды. До, соль, ля минор, фа, соль...       Снова прозвучал аккорд до, и вместе с ним изо рта полились слова.       — Пожелтевший от жизни газетный лист.       Соль.       — Смятый мыслями и вчерашним днём.       Ля минор.       — Каждый человек – чёртов эгоист.       Фа.       — В мире своё-ём.       Песня продолжала идти. Пару раз Чес был готов зарыдать, но сдерживался. Это ведь их песня. Только для них двоих, только про них двоих. Было почти физически больно играть её. Песня шла и шла. Заканчивать ее не хотелось, даже если сердце почти разрывалось. Во время пения Чес думал. Обо всём. Вспоминал первую встречу, первую совместную игру, написание этой песни. Представил, как хорошо бы здесь звучала скрипка.       Он не заметил, как песня завершилась. Из глаз потекли слёзы, но он смахнул их рукавом.       — Знаешь, чувак... Я тут подумал. В этой песне хорошо бы звучала скрипка. Давай сделаем её тут, когда ты выпишешься? — Он всхлипнул.       — Надеюсь, что скоро увидимся. Пока... Глэм. — Последнее слово далось особенно тяжело. Парень слабо нажал на кнопку выключения, а после зарыдал. Они раздавались по всей комнате, пока Чес не заметил, что лента всё ещё мотается, соответственно, и запись ещё идет.       — Блять, запись! — Проговорил он сквозь слёзы и поторопился выключить кассету по нормальному. Наконец, лента прекратила мотаться. Чесу было лень делать хоть что-то с тем, что он просто начал плакать на запись. Поэтому он оставил это и положил в карман косухи, чтобы не забыть завтра взять эту запись.

***

      Спустя два дня Глэма перевели в обычную палату. Время только два часа дня. Время посещения ещё не настало. К сожалению. Недавно блондину отдали кассету и записку. Он не мог их прочитать, но теперь может. Сначала он сильно не хотел этого делать. Боялся, что внутри окажется то, чего он не хочет, то от чего он хочет убежать. Что Чес теперь ненавидит его, или, что ещё хуже, боится. Но, в конце концов, Глэма одолело любопытство и его мысли. Если он не послушает, не прочитает – он так и не узнает как его друг теперь к нему относится. А лучше знать горькую правду, чем жить в сладкой лжи или неведении. Поэтому сейчас Глэм взял сложенный втрое листок и открыл его. Почерк был не самым ровным, но его можно было разобрать. К нему блондин уже даже привык слегка, потому что часто видел всякие надписи, написанные в партиях, указывающие на что-либо.       Пробежавшись глазами по тексту, и оценив его длину, Глэм начал читать.

«Привет, Глэм. Это Чеснок.

Я не знаю, зачем пишу это, но чувствую, что должен. Я очень переживаю за тебя. На данный момент ты в реанимации. Сказали, что жить будешь, и это хоть как-то облегчает мой страх. Знаешь, первые часы были невыносимыми. Особенно когда перед глазами все ещё было воспоминание с тобой, держащим нож у своего живота. Извини, я не хотел напоминать, но тогда было правда страшно. Ты должен знать – я сильно беспокоюсь о тебе. Я знаю, я плохой друг, но я честно пытаюсь.

Я приду к тебе сразу, когда будет можно. В следующий раз, если тебе будет плохо, или ты просто захочешь высказаться или рассказать о чём-нибудь — рассказывай. Я... Клянусь, в этот раз я буду хорошим другом и выслушаю тебя. Просто... не прибегай больше к такому. Не думай, что суицид это что-то, что тебя спасет. Умоляю.

Навсегда твой друг, Чес.»

      На последних двух абзацах были капли слёз. Глэм тоже хотел расплакаться, но не делал этого. Он просто был рад, что друг не ненавидит его и не считает чудовищем. Если он всё ещё его приятель – это прекрасно. И больше ему ничего не надо.       Ладонь убрала листок на тумбу и взялась за небольшую коробочку, внутри которой лежала кассета, плеер и наушники. На кассете не было ничего написано. Просто пустота. Парень подключил ее к проигрывателю и взял наушники, соединяя их с ним. Один наушник воткнулся в ухо, после чего палец нажал на кнопку плэй.       Сначала послышался шум. А также тяжёлое дыхание. Но, уже спустя минуту это прекратилось, и послышался хриплый голос кареглазого юноши.       Глэм не сразу осознал, как началась мелодия. Но когда она началась, он не смог сдерживать слёз, а поэтому просто уткнулся в подушку, чтобы никто не услышал, даже если помещение было пустым. В скором времени она закончилась, и Глэм, прекратив рыдать, уже хотел нажать на стоп, чтобы включить кассету снова, но остановился. Слова прощания, но после них запись не обрывается. Сначала идёт тишина. Спустя время раздаются глухие всхлипы. Глэм сразу понял – Чес не выключил запись. От этого стало грустно. Потом раздался безутешный плач и какое-то бормотание, которое, при сильном вслушивании, можно разобрать на слова и фразы, по типу «прости» или «я не хотел, чтобы так обернулось».       — Блять, запись! — Раздалось наконец, и теперь, запись точно закончилась.