Депрессия

      Прошёл ещё один день. Вчера Глэма наведывал Чес. Разговор выходил несколько неловким, а воздух казался тяжёлым, потому что в нём повисли обрывки того злосчастного дня. Каштановый просто сидел рядом и интересовался тем, что происходит. Ему было действительно интересно послушать, каково было блондину в бессознательном состоянии. Но даже так, действовал он аккуратно, почти хирургически осторожно и точно, боясь случайно нажать на неправильную точку. Голубоглазый рассказывал, но в его голосе было столько... ничего, что казалось, словно он уже не здесь. Оторван от реальности. Умер ещё в тот момент, когда поднёс нож к животу, решаясь воткнуть его, будто в масло.       Весь разговор бледный юнец просто лежал на кровати, почти не двигая конечностями. Разве что иногда его голова поворачивалась в сторону Чеса, которому было откровенно больно смотреть на то, что случилось с его приятелем. Ужасное чувство грызло изнутри, будто собака мясо. Пустота в родном голосе, из которого раньше сочилось восхищение, просто убивала. Казалось, что парень не вышел из предсмертного состояния, а наоборот вошёл в него, готовый откинуться тут и сейчас. Это било по груди, как тяжелая булава.       В конце концов, спустя двадцать минут Чес ушёл, понимая, что в таком состоянии у них не выйдет нормального диалога, как раньше. Впринципе, как раньше уже вряд ли хоть когда-то будет. После того приступа жизнь этих обоих изменилась на сплошное до и после. Концерты, теплое времяпрепровождение друг с другом, совместная игра на гитаре, дружные подколы – все это осталось в прошлом. Нынешняя реальность была гораздо страшнее и никак не напоминала его. Глэм вечно темнее тучи, уже почти три недели без концертов из-за того, что блондин был в больнице, и не вытерпев даже недели снова в неё угодил, приемы парня у психиатра, прописанные таблетки... В общем, всё начало напоминать скорее инструкцию по выживанию, чем бывшую, почти вылизанную до кончиков, реальность, где всё казалось прекрасным, практически идеальным. По сравнению с той жизнью, которая сейчас казалась такой далёкой, все проблемы там были просто цветочками, которые не встречались с настоящим ураганом, по типу друга, который вечно в апатии, борется с приступами и может из-за припадка нечаянно зарезать. С этими мыслями каштановый выбрался из больницы. Он просто мечтал, чтобы всё было как раньше. Но как раньше уже не будет.       Глэм же продолжал валяться на кровати. Делать ничего не хотелось. Апатия накрыла с головой ещё сильнее, чем раньше. И если в то «раньше» он ещё мог настроить себя сделать хотя бы что-то, дабы не быть куском бесполезности, то сейчас даже какое-нибудь движение рукой уже казалось достижением. Но на подвиги не было ни мотивации, ни сил, поэтому он просто смотрел в потолок. Голова почти раскалывалась от мыслей, которые казались болезненными на физическом уровне. Живот адски болел, но кнопка для вызова мед.персонала даже не манила. Глэм просто продолжал лежать, даже не рассматривая вариант с нажатием на кнопку, чтобы ему помогли. Зрение начало плыть из-за рези в области, где образовывался шрам, но рука всё еще даже не дёргалась в сторону тумбочки, на которой находилась злосчастная кнопка.       Спустя время боль в районе живота прекратилась. Блондину даже стало немного обидно. Пусть и было невероятно больно, но это хоть какие-то ощущения. Просто в последнее время мир совсем потерял краски. Он не то, чтобы стал чёрно-белым. После того случая он просто стал чёрным. Без единого лучика. А эти муки приводили его в чувства и давали хоть какие-то ощущения. Пусть это не эмоции, но хотя бы что-то. Просто трудно понять какого это – жить без эмоций, почти не имея надежды на их получение, и вы вряд ли поймёте. А он испытал это на себе и "радовался" каждой боли, потому что это было хоть что-то. Хоть какое-то чувство. Пусть и неприятное, почти отвратительное в своей сути, но чувство, которое немного приземляло. Возможно кто-то скажет, что Глэм – мазохист, но это не так. Испытывать боль всё ещё было до ужаса мерзко, но в мире, погружённом в апатию, это было почти как лучик солнышка, погружающий в омут хотя бы таких ощущений.       После того, как боль прошла, парень не раздумывая начал погружаться в сон. Он был спасением от этой реальности, которая внезапно стала к нему настолько жестока, что даже не позволяла чувствовать. Но сновидения были будто бы другим миром. Там можно было ощутить на себе весь спектр эмоций и чувств, от обычного счастья, до неописуемого чувства лёгкого полёта в облаках, если сон выдавался осознанным. Осознанные сны стали для Глэма чем-то на подобии спасения. В них он пусть и мог задумываться о «бренности бытия», но чаще всего он просто делал то, что хотел, и там он мог испытывать эмоции, что нескончаемо радовало. В таком сне он улыбался, смеялся, грустил, раздражался, недоумевал... И никто ему ни слова не говорил. И он себе тоже. Смысл, если пока есть возможность – надо действовать? Пока была возможность пожить – парень использовал её по полной, потому что в реальности из-за жестокого диагноза попросту не удавалось.       Очень часто он просто хотел полетать. По настоящему полетать. Блондин воображал себе крылья и парил в небесах, среди ясных облаков, не прерываемых тёмными тучами. Иногда он использовал парашют, но чаще использовал воздушные шары. Почему-то в полёте на них был особый шарм. Парень смотрел на рассветы, закаты, просто был в небе. И это было очень прекрасно в своей сути. Но беда всегда настигала его в виде окончания сновидения, затаскивая в суровую реальность, где эмоций либо не было, либо они были в сильном дефиците именно у него, хотя остальные люди не имели подобных сложностей. Возможно, при выборе жизни парень решил не поскупиться и выбрал уровень хардкор, явно не осознавая, какие муки ждут его впереди.       Сейчас сновидения не шли, был сплошной чёрный экран. Да и блондин не назвал бы это сном, скорее дрёмой, потому что он слышал всё происходящее вокруг и мог пошевелиться в любой момент, осознавая это. Взгляд окутала тьма. Она не была какой-то пугающей, или вязкой. Парню она даже несколько нравилась, потому что наконец можно было не думать. Однако этот маленький островок спокойствия вырвал с корнем звонкий женский голос. Глэм узнал бы его из тысячи. Слишком мягкий, слишком обеспокоенный, или наоборот чересчур умиротворённый. Проще говоря – голос Алины. Его психиатра.       Парень даже не стал открывать глаза. Он знал, что эта девушка его поймёт, даже если оскорбится. По звукам можно было понять, что она прошла в помещение и присела на стул, стоящий рядом с кушеткой. Первые минуты была тишина. Она не была неловкой, или какой-либо ещё. Может быть давящей немножко, потому что юнец чувствовал, что обязан вести себя нормально, не показывать слабину, но организм не мог сделать даже движения. Поэтому пришлось просто смириться с положением слабака, который даже звук издать не в состоянии.       Внезапно Алина заговорила. Не так громко, как раньше. Скорее тихо, будто она намеренно пыталась не разговаривать так же звонко, как раньше. Парень по одному лишь её голосу мог понять, что на лице нету привычной улыбки. Руки девушки сжали белый медицинский халат, вычищенный до блеска. Это издало характерный шелест.       — Я рада, что ты жив.       Глэм не ответил. Он просто промолчал, но было понятно, что он слышит, как минимум из-за дыхания. И вдруг раздался голос. Хриплый, сонный, но голос.       — А я нет. — Разум кричал ему, что он невероятно груб сейчас и должен расплыться в извинениях, но было так тяжело произнести даже эти три слова, что блондин забил на это. Пусть думает, что думает. Пусть посчитает его грубияном, слабаком. Она будет права. И юноша даже не обидется на это, просто потому что на правду не обижаются.       Девушка отвела взгляд, взяла глубокий вдох и успокоила себя тем, что так мог бы ответить любой клиент в настолько тяжёлом состоянии. Алина не знала, что произошло в тот день, но очевидно, приступил к действию он не с бухты барахты. В помещении снова повисла вязкая тишина. Для Карвашовы она была именно такой. Глэму же было наплевать. Он не интересовался тем, какая сейчас атмосфера витает в воздухе.       Наконец, черноволосая решилась заговорить снова. — Тебе... приходят мысли о том, чтобы сделать это снова? — Сначала блондин промолчал, но после, почти неслышимо проговорил две буквы. «Да». Дама с зелёными глазами тяжело выдохнула, но не слышно, чтобы пациент напротив не воспринял это как что-то плохое. Психиатр просто поняла, что работы с ним предстоит немеренно, раз даже после такой сильной боли, как при самоубийстве, ведь втыкать нож в живот должно быть невероятно больно, он всё еще хочет уйти на тот свет.       — Знаешь, твой друг Чес тебя очень любит. Ты ему как брат. Я считаю, ты должен знать это.       — Я знаю.       — Я приду завтра. Ты не против? — В последней фразе прозвучала надежда. По сути, его мнение не должно было иметь особого значения, потому что врач-психиатр обязана приходить каждый день и интересоваться состоянием пациента, поскольку сейчас у него наиогромнейший риск для суицида... Но Алина воспринимала его мнение серьёзно. Если Глэм скажет не приходить – она не придёт. Действительно не придёт, потому что он тоже человек и его мнение имеет значение.       — Как хотите.       — Хорошо. Значит увидимся завтра.       С этими словами Алина встала со стула и ушла из помещения, оставляя Глэма в одиночестве снова. Он ничего не сказал. Просто позволил сделать это, хотя мог бы попросить остаться. Блондин сам не знал, почему хотел, чтобы кто-то остался, был рядом. Но в итоге решил просто проигнорировать это желание. Пусть мучается где-то на затворке сознания, здесь и сейчас ему было это не интересно. Он просто хотел поспать, и желательно, чтобы этот сон никогда не заканчивался.

***

      Время около четырёх утра. Солнечные лучи пробиваются через окно, вокруг тишина. Никто ничего не говорит, через стенку не слышно, как доставляют очередного пациента с острыми болями там или сям. Просто тишина. И в это время Глэм начинает медленно открывать глаза. Веки слипаются, но через силу блондин наконец может разглядеть помещение. Он снова здесь, в этой белой, стерильно чистой больнице. От этого даже как-то больно. Хотелось бы оказаться снова дома. Там уютно, не то, что здесь. Там всё живое. Здесь же словно... мёртвое. Ощущение, что время замерло на месте. Тут нету ничего живого, эта больница не дышит, в отличии от родного трейлера и приятной комнаты. Комната там обклеяна плакатами, повсюду валяются вещи, и это делает её настоящей, а не вымученной. Поэтому туда так и тянет, а сюда возвращаться не хочется.       Глэм кинул взгляд на часы. Четыре двадцать три. До момента прихода медсестры ещё около... восьми часов. А делать тут совершенно нечего. Можно сказать, что всё здесь – просто скука смертная. Никаких занятий. Пусть блондин и не горел желанием хоть что-то делать, но всё же. Может, если бы здесь была гитара, или хотя бы какие-то дела, то и состояние у него было бы получше. По каким-то причинам юноше очень хотелось снова взять свою дражжайшую фиолетовую гитару, подержать в руках, ощутить тяжесть и сыграть парочку аккордов погрубевшими подушечками пальцев, просто чтобы удостовериться, что он ещё может играть, что не разучился за все время, проведённое здесь.       Желание охватило с головой. Внезапно стало наплевать на всё – на боль, на запреты, на слабый организм. Юноша решительно откинул одеяло и присел. Голова закружилась, в глазах немного потемнело, но это его не остановило. Парень взял полную грудь воздуха и встал. Раздался неслабый бум. Ноги не выдержали и уронили хозяина. Голова закружилась ещё сильнее, появилась острая боль во всём теле, а зрение стало туннельным. Вот ведь невезение. Даже до кнопки на тумбочке не дотянешься, да и кто в здравом уме пойдёт сюда в четыре утра, чтобы помочь какому-то очередному пациенту? Блондин просто судорожно взял вдох, оперся руками на пол, и сделав пару попыток встать, которые, разумеется, не увенчались успехом, просто смирился. Закрыв глаза, он просто постарался заснуть снова, игнорируя адскую резь, молнией проносящуюся по всему организму.

***

      Сон шёл достаточно долго, пусть боль ощущалась на протяжении всего сновидения. В итоге наутро Глэма разбудила медсестра, которая пришла ровно в двенадцать и начала отчитывать парня за то, что тот нарушил постельный режим без разрешения. Парень слушал это в полуха. Он не сильно удивился тому, что его никчёмность снова подтвердили тем, что он даже ходить не способен, будто новорождённый ребёнок. От этого стало похуже.       Весь остальной день, до пяти часов ничего не происходило. Чес не заходил. «Наверное просто больше не хочет общаться с таким, как я» — Иных идей в голове у блондина не было. Хотелось рыдать и при этом ничего не делать одновременно. Это разрывало голову.       В пять часов зашла Алина. Снова без улыбки. В этот раз Глэм нашёл в себе силы открыть глаза. Та, судя по слабой улыбке, появившейся на долю секунды, была рада этому. Хоть какой-никакой прогресс, но есть. Она снова села на то же место, что и вчера. Блондин смотрел на неё с пустым взглядом. Раньше он чувствовал некое волнение перед встречей с ней. Боялся опозориться. Но сейчас он просто чувствовал, что хуже уже не будет. Он и так упал в её глазах ниже дна, а что может быть ещё более страшнее, чем бездна?       — Глэм, я хотела сообщить тебе новость. Она может показаться тебе... пугающей, или неприятной, но она хорошая, поверь мне. — Чёрноволосая взяла в грудь много воздуха, а после, проговорив предложение в голове, почти на одном вдохе выпалила. — Тебя переводят в психиатрическое отделение. — Парень никак не отреагировал. — Врачи сказали, что шрамы уже немного затягиваются и ты, вроде как, можешь сидеть. Здесь нету условий для того, чтобы лечить... твоё состояние. Поэтому это необходимо. Тем более после... попытки суицида.       В голове появились вопросы. Блондину было немного страшно, но выдавать этого не хотелось. Всё таки, он никогда не был в психушке. А вдруг его будут удерживать там? Привяжут верёвкой, поставят решётки на окна... Будут бить, в конце концов? От последней мысли пошли мурашки по коже, что не ускользнуло от внимательного взгляда психиатра.       — Я... Там... Там будут решётки? Меня будут бить?       — Нет конечно, зачем им это? Они должны вылечить тебя, а не прибавить ещё больше беспокойств. Решёток не будет.       Глэм облегчённо выдохнул. Ему было плевать на то, будут ли там решетки, плевать на других людей. Он просто хотел знать, будут ли ему причинять боль. И если нет – он был готов стерпеть решетки на окнах, закрытые двери, и не самых разумных пациентов.