Депрессия

      Следующий день был обыкновенным. Всё как по шаблону. Встал, поел, пошел к Алине, принял таблетки, и так далее. Настало время трудотерапии. Снова. В этот раз ему повезло застать Лидию врасплох. Сегодня была музыкотерапия. Блондину было... несколько трудно заставлять себя идти туда. Он прекрасно знал, что может отказаться, ссылаясь на своё расстройство, но... Что-то внутри упорно кричало, что он должен туда пойти. И парень, не смотря на все сомнения, взвешивания «за» и «против», направился в кабинет. Этот он еще не видел. Повсюду стояли различные музыкальные инструменты. Аж глаза разбегались. Голубоглазый с упоением изучал пространство, а точнее, объекты в нём. Взгляд почти загорелся энтузиазмом. Вся комната была забита гитарами, электрогитарами, скрипками, флейтами, даже арфа была! Во главе помещения, рядом со стеной, стояло элегантное фортепиано. Рядом с ним стояла Лидия, прислонившись к нему спиной.       Глэм, с горящими глазами и широченной улыбкой, почти подбежал к ней, взволнованный и наполненный вдохновением. Девушка с удивлением открыла глаза, но почти сразу прикрыла их в обычном "пофигистичном" прищуре. На лице воцарилась легкая улыбка.       — Лидия, посмотри сколько здесь инструментов!       — Вижу. Привет, Глэм.       — Да да-да! Посмотри, тут акустика, электрогитара, фортепиано, скрипка! Целый магазин!       — Я думала ты ненавидишь скрипку? — С недоумением проговорила старшая сестра, когда заметила, что на слове, обозначающем струнно-смычковый инструмент энтузиазм и воодушевление в чужом голосе не пропали, и даже не уменьшились. Девушка прекрасно знала, какие у брата отношения с этим предметом, поэтому переживала по поводу того, придёт он или нет. Но... Возможно она ошибалась?       — Нет конечно! Я люблю скрипку, не смотря ни на что! Как думаешь, что сегодня нам скажут делать?       Лидия хмыкнула и тепло посмотрела на брата. Она была рада наконец видеть его таким счастливым. Раньше ей каждый день приходилось видеть его кислую мину. Оно и понятно, почему эта "мина" была такой грустной. Когда тебя ежедневно бьют ты точно не будешь улыбаться. Только если это не твоя защитная реакция или воодушевление от новых открытий, да. В случае Глэма скорее всего было оба варианта. В любом случае, блондинка была рада видеть огонёк в его глазах. Такой у него был только раньше, в детстве. Когда он ещё не знал о всей жестокости этого мира и его собственного отца. Когда с воодушевлением представлял своё первое занятие на скрипке и обучение ей, которое по итогу стало адом.       Лидия не успела ничего ответить. В кабинет зашла приятная женщина и, с доброй улыбкой на лице, объявила занятие начатым. Она коротко рассказала, что сегодня каждый может сыграть любую мелодию, которую они только хотят, по одиночке или в парах. Можно даже самую простую. Как она выразилась – «главное, чтобы музыка шла от души». Все совместно кивнули и приступили к репетиции. В комнате зашумел диссонансный аккомпонемент из звуков, поэтому женщина мгновенно остановила всех и попросила разойтись по палатам или другим комнатам, чтобы не мешать остальным. В итоге было принято решение встретиться сегодня вечером здесь же и услышать каждую приготовленную мелодию. Пациенты дружно кивнули и забрали свои инструменты.       В кабинете остались только Лидия и Глэм. Женщина не сказала ничего, кроме «хорошего времяпрепровождения», после чего испарилась за выдвижными дверями. Блондин кинул взгляд на свою сестру. Та усаживалась за фортепиано, заметно улыбаясь. Голубоглазый мгновенно вспомнил, как та отреклась от игры на этом инструменте и как отец поддержал её в этом. Лицо парня мгновенно приобрело недоумённое выражение.       — Разве ты не перестала играть на фортепиано?       — Да, но... — Девушка подняла крышку и её взору предстали белые клавиши из слоновой кости, перекликающиеся с другими чёрными клавишами. Она неспешно начала наигрывать гамму соль-мажор для разминки, попутно вспоминая все ключи. — Отец всегда требовал идеальности. Я от этого устала и в конце концов отказалась от игры. Но на деле мне всегда нравился этот инструмент. Я помню, что втихоря от отца порой наигрывала на нём какие-то свои мелодии, которые я выдумывала на ходу. Не знаю, как он, или хотя бы Ровд, меня не услышали.       Глэм слабо улыбнулся и прошёл вглубь кабинета. Там лежала электрогитара, уже подключённая к усилителю звука. Парень хмыкнул и взял её в руки. Она села, как влитая. Взгляд ринулся к колкам. Настроены. Подросток поднял брови, но думать над этим долго не стал. Правая рука провела по струнам. Их звук звонким эхом раздался в кабинете. Голубоглазый раскрыл рот, будто в первый раз пользуясь этим инструментом. Девушка обратила на него внимание, после чего странно покосилась на верхнюю часть его головы.       — У тебя волосы...       — Распушились? — Закончил фразу за свою сестру Глэм. Он прекрасно был знаком с такой реакцией тела на рок-музыку или гитару. — Я знаю.       — Не думала, что ты умеешь играть на гитаре.       — Я, вообще-то, выступал вместе с группой. Мои гитарные соло-импровизации всегда хвалили.       — Рада за тебя. — Сестра улыбнулась, после чего начала наигрывать мелодию. Пару раз она стопорилась, из-за того, что придумывалась на ходу. Глэм не сразу заметил, как втянулся в нее. Левая рука сама собой начала подбирать нужные аккорды, а правая играть в подходящем ритме. Складывалась приятная, почти домашняя мелодия, совмещённая с электрогитарой и фортепиано. Совсем скоро, она закончилась на лёгком, почти парящем звуке соль, раздающимся эхом по всей комнате, вместе с последним гитарным аккордом. Ребята переглянулись, и, одним взглядом решили, что это надо повторить.       Пару раз прорепетировав, Лидия и Глэм были довольны.       — Главное сыграй хорошо сегодня вечером, ладно? — Голубоглазый кивнул, и сестра попрощалась с ним, после чего выбралась из комнаты. Но парень остался. Где-то в углу покоилась скрипка. Он всё не решался взять её в руки. Она лежала там, и казалась такой манящей, почти притягательной. Но душа начинала болеть от фантомных болей на запястье. Будто руку били прямо сейчас, оставляя синяки и ссадины.       В итоге, Глэм, решительным шагом, пробрался к инструменту. Тот был весь в пыли. Его явно давно не брали в руки. Парень подул на поверхность, сдувая грязь, после чего взял в руки смычок. В этот раз он взял смычок левой рукой, а не правой. Глэм ведь изначально, еще с самого рождения, был левшой. Просто отец, подверженный стереотипам об "идеальной семье", начал переучать сына, в итоге чего тот стал амбидекстром. Парню было интересно попробовать – какого это, играть не так, как всегда было "надо". Подросток провёл смычком по струнам, вырывая оттуда высокую ноту. Получилось не так чисто, как обычно. От этого тело инстинктивно сжалось, ожидая удара. Но парень знал, что удара не последует, поэтому пытался продолжить играть.       Так он и играл, проигрывая каждую ноту и доводя до идеала, пока не вспомнил одну мелодию, что запала ему в душу. Он всегда играл ее прекрасно, почти идеально. Он чувствовал это своим нутром, даже если отец всегда находил к чему прикопаться даже в безупречной игре. Глэм начал неспешно играть её. Песня лилась, такая душевная и спокойная, словно колыбельная. На лице начала проявляться улыбка. Слабая нить начинала укрепляться с каждой секундой.       Мелодия подошла к своему концу и парень с удивлением посмотрел на свои руки. Он играл её несколько лет назад, но даже спустя столько времени – помнил. И мог сыграть. Он точно знал, что в его игре есть недочеты, но... Юноша просто был удивлён самому себе. В голове мягко щелкнуло осознание, что он что-то может. Что он умеет. Это дало Глэму приятную тёплую улыбку, с которой он положил инструмент в угол и направился на скоро наступающую прогулку. Ему точно надо было развеяться.       Сегодня вечером парень показал сразу две мелодии. Свою, и ту, что выдумал с сестрой.