Депрессия

      Наступило утро. Глэм снова проснулся в своём тайнике. Это не то, чтобы надоедало, но... Нагнетало апатии так точно. Как только блондин открыл глаза, он не сразу решился встать. Тело словно налилось свинцом и сдвинуться даже на сантиметр казалось невозможным. Голубоглазый, на самом деле, даже вставать не хотел. Не хотел двигаться, но мысли почти лаконично проговорили, что если он не встанет, то помрёт прямо здесь и его никто не найдет, так что если он хочет помереть в другом месте, то стоит поднять свой зад и начать хоть что-то делать. Глэм тяжело вздохнул и наконец-то выбрался из своей небольшой импровизации "дома", в которой не веет даже уютом, что уж тут говорить об удобстве или ощущении, что это действительно дом. Подросток сразу почувствовал неприятный холодок, облизавший тело, как только он выбрался из своей хижины. Парень резко взял воздух сквозь стиснутые зубы. Он мгновенно взял немного помятое пальто из своего "дома" и натянул на себя, чтобы хоть немного согреться. Так стало получше, но не сильно. Ледяной воздух все равно окутывал подростка, пусть уже и было не настолько прохладно, как без пальто.       Блондин еще немного постоял на свежем воздухе, после чего вспомнил, ради чего вообще встал. Нет, не ради того, чтобы сдохнуть в другом месте. А ради того, чтобы получить хоть какие-то деньги благодаря игре на скрипке или гитаре. Юнец взял футляр со скрипкой и надел на спину, а гитару схватил правой рукой. Ноги сами понесли его к тому же мосту, на котором он и сидел. Только теперь подросток стоял рядом с забором, а не сидел на нём. Глэм перехватил футляр за ручки и раскрыл его, вместе с тем поставив гитару поблизости. В футляре оказалась до боли знакомая скрипка, принесшая столько страданий, смычок, при помощи которого парень музыцировал, а также коробка с большой черной надписью "37". Глэм забрал её, когда отыскал свой дневник. В ней уже не было макета, в который было вложено невероятное количество сил, а только пустота. Юноша взял коробку не просто так. Если повезёт, в неё за славную игру будут кидать деньги.       Глэм положил коробку на пол, а сам неспешно достал скрипку и смычок, футляр поставил рядышком. Парень провел смычком по невероятно качественным струнам, за которые многие могли бы отдать целое состояние. Раздался протяжный чистый звук. Руки не забыли ужасных дней в доме отца, и играли отрепетировано качественно, словно до сих пор боясь, что хозяин получит за не самую лучшую игру. Блондин закрыл глаза. Он не был уверен в том, что ему стоит сыграть. Он знал много произведений. То, что запало ему в душу сейчас не казалось подходящим из-за разбитого состояния. В итоге голубоглазый просто начал играть то, что помнит. Руки сами заиграли произведение, что подросток играл на экзамене. Улыбка налезла на лицо. Экзамен... Столько эмоций, столько боли. И хорошее знакомство, после которого жизнь стала сплошной белой полосой, потому что все страдания, переживающиеся дома стали просто фоном, а основная жизнь была ночью, да в консерватории. Да, тогда было хорошо.       Постепенно зазвучали последние ноты мелодии, и парень грациозно закончил произведение. Внезапно послышались тихие аплодисменты. Глэм мгновенно открыл глаза. Около него стояли три незнакомых человека, и все трое почти одновременно захлопали, лишь мелодия окончилась.       — Вы очень хорошо играете! Если не секрет, скажите, где вы так виртуозно учились?       Юноша похлопал глазами. Он не привык слышать похвалу вь свой адрес. Разумеется он знал, что играет почти лучше всех вместе взятых людей в этом городе, но уши все равно привыкли слушать лишь гадости по отношению к игре, а не лесть.       — Меня учил мой отец, а также я учился в лучшей музыкальной школе. — Слова прозвучали слегка высокомерно, почти эгоистично. Но Глэм не расчитывал, что это прозвучит так. Все таки старые "манеры" никуда не ушли. Отец ведь всегда говорил, что люди вокруг недостойные, не такие хорошие, как семейство Швагенвагенсов. Люди из заводского района вообще сравнивались с мусором.       — Как интересно! Чую я, что он какой-то очень знатный человек! — Девушка все продолжала что-то щебетать парню в ухо, продолжая восхищаться игрой. Голубоглазый даже немного смутился и на секунду подумал, что она над ним так насмехается, просто не показывает этого. Но уже через секунду передумал. Речь была слишком искренней, такое трудно сымитировать.       — Да. Знатный человек... — Последние слова прозвучали с ноткой печали, но в глазах читалась чистая злость и ничто больше. Глэм всем своим сердцем ненавидел отца. Если бы далась возможность, он бы убил его. Но это невозможно. Его быстро найдут, потому что все будут греметь о смерти такого "великого человека".       — Почему же вы зарабатываете на улице? Или вы для души играете?       — Есть причины. А теперь позвольте, мне хочется исполнить другие песни на гитаре.       — Да-да, разумеется! — Девушка отошла и с предвкушением начала смотреть на Глэма. Подросток положил скрипку и смычок в футляр, закрыл его, а после схватился за пурпурную рок-гитару. Парень сначала подумал, что девушка мгновенно сбежит, как только увидит хоть какое-то подобие на рок-инструмент, но во взгляде той будто бы только разгорелся огонь. Это удивило, но блондин особо не обращал на это внимание.       Как только гитара легла в руки, внутри парня словно разыгралось прошлое, неподдельное пламя. Волосы распушились, как только раздались первые звуки. Белокурый полностью сосредоточился на игре и начал играть свою любимую песню. Да, звучала она тихо, но парню многого и не надо было. Струны поспешили за темпом, издавая гимн Глэма, Twisted Sister – We're Not Gonna Take It. Голубоглазый многое в своей жизни терпел. Хорошо, что еще пару месяцев назад он сбежал из ненавистного дома и перестал это делать. Прямо сейчас у него есть полная свобода. Полная. Он может делать всё, что его душе угодно. Кричать, плакать, бегать, стоять под дождем и мокнуть до нитки, получать столько складок, сколько ему хочется, не спать ночами!       Из-за эмоций песня вышла гораздо эмоциональней, чем планировалось. Глэм сам начал петь ее, и чуть не расплакался. Когда он открыл глаза, он увидел небольшую группу людей. Большинство ушло как только он закончил, парочка подкинула денег в коробку и тоже ушла. Но перед глазами остался один человек. Парень пару раз проморгался, прежде чем понял кто это.       — Эй, Глэм...       — Блять! — Прошептал сквозь стиснутые зубы белокурый.       Юнец не стал слушать, что говорит Чес. Тело двигалось почти самостоятельно, с отточенной скоростью. Голубоглазый в темпе presto забрал коробку с деньгами, даже не посмотрев на сумму внутри, схватил гитару и побежал. Издалека слышались крики кареглазого. Тот что-то отчаяно пытался сказать, но блондин не собирался слушать. Он просто бежал, все дальше и дальше, пока наконец не перестал слышать крики бывшего друга. Плевать, что он хотел сказать. Глэм точно не хочет услышать ещё больше обидных слов, которых он очевидно заслуживает. Парень не сразу понял, что прибежал к своему тайнику. Не сразу понял, что с неба падают капли дождя и он насквозь промок. Взгляд лениво пополз вниз, придавая лицу печальный вид. Все мгновенно потеряло краски и смысл. Парень тяжко вздохнул и забрался к себе в тайник, не забыв забросить туда футляр со скрипкой, гитару и деньги.       Сейчас ему они не то, что были нужны. Парню было плевать, сколько люди пожертвовали ему. Плевать, что он морит себя голодом. Он это заслужил. Очень захотелось, чтобы под рукой оказался нож. Но его не оказалось. Поэтому Глэм пошёл на крайние меры. Он взял в руки тяжелую форму футляра и раскрыл её, открывая взору привычную картину. Левая рука схватилась за смычок будто за последнюю в мире еду. Глэм не думал, что делает. Он просто делал. Размышлять над правильностью и нужностью вещей не было смысла. Ни в чём не было смысла. Парень поднёс смычок над раскрытым предплечьем. Запястье окутывали шрамы и синяки, нанесённые отцом, а также шрамы от многочисленных порезов. Юноша со взглядом морской волны закрыл свои глаза и поднёс смычок к запястью. После чего начал играть. Он представлял, что его рука - это скрипка. Он музыцировал на ней с той же страстью, с которой играл на скрипке в детстве, с той же страстью, с которой играл Twisted Sister. Сначала порезов не было, но со временем кожа начала открываться из-за активного трения, раскрывая старые порезы и добавляя новые. Так прошло около двух минут, пока блондин не захотел прекратить великолепную импровизиационную игру и взглянуть на результат.       Он... Мягко говоря шокировал. Вся рука была разукрашена в алые тона, можно было разглядеть как отслаивается друг от друга кожа и раскрывает багровую плоть. Эта картина была похожа на бежевый холст, которому изящной кистью добавляли узоры бордовой краской, то прижимая кисть сильнее, то отводя её на несколько сантиметров, чтобы едва касаться полотна. Это было завораживающе и отвратительно одновременно. Мерзкая, по ощущениям гниющая рука, внутри которой должны копошиться десятки опарышей. Но почему-то эта работа вызывала маленькую каплю восхищения. Будто Глэм наконец-то хоть что-то контролирует. Хоть что-то может сделать правильно. Это давало ощущение больной правды. Будто так и должно быть. Почти безумная улыбка сама налезла на лицо. Нормальные люди прекрасно понимали, что это ненормально. Но в почти сошедшем с ума сознании голубоглазого это была та самая норма. Больная норма. Взгляд упал на смычок. Инструмент, благодаря которому он смог создать этот шедевр искусства был перепачкан красной краской, только держатель оставил нетронутым, девственно чистым. Теперь все словно встало на свои места.       Парень не стал перевязывать свою руку. Наоборот. Он добавил в неё ещё больше красок. Больше, больше, еще больше! С каждым порезом ему было мало. Было чувство, что вот-вот рука сгниёт и совсем отвалится от невероятного количества шрамов, но парню было плевать. Он продолжал, пока не решился перейти на другую руку. Та тоже была изувечена, но рубцы уже почти не выделялись среди бледной кожи и увечья были незаметны. Глэму почти маниакально захотелось, чтобы она тоже стала разукрашена. Будто это было доказательством, показателем нормы. Парень уже просто не мог контролировать себя. Он перехватил редеющий смычок в правую руку, что уже ослабла от большого количества самоповреждений, и начал музыцировать уже на левой. Со временем с ней произошло тоже самое. Всю бледную когда-то кожу теперь украшали покраснения и алые порезы с растекающейся кровью. Капли падали на пол, портили одежду. Парень даже слизнул одну с руки. Глаза безумно смотрели на всё это и улыбка никак не слезала с лица. Он не мог остановиться, он не хотел. Не хотелось, чтобы это счастье заканчивалось.       Он наконец-то познал свою больную норму. Ему хотелось быть нормальным, увидеть ещё больше красок! Улыбка Глэма искривилась, в глазах потемнело и голова налилась свинцом, стала невероятно тяжёлой. После чего - пустота. Только одно последнее ощущение. Острая, невыносимая боль в руках, и боль в голове, словно от удара о холодный пол. Больше ничего.