Депрессия

      Голова. Как же сильно болит голова. В неё налили жидкий, разожжённый металл. Как же больно. Затылок пульсировал и разжигал ощущение снова и снова. Снова и снова, будто боясь, что оно пропадёт. Звонкий писк прострелил конечность и разлился по ушам. Какая же адская боль. Из губ самостоятельно вырвался болезненный стон. Веки неспешно раскрылись. Яркого света не последовало. Зрение плыло, но видело тьму впереди. Руки, тело, ноги, голова. Все стало тяжёлым, будто к ним привязали верёвки с камнями. Жжение. Глэм почувствовал его сразу. Предплечья невероятно болели, словно по ним пару раз хорошенечко прошлись камазом. Блондин посмотрел на них и воспоминания неспешно начали заплывать в его голову, словно медленные волны в океане.       Слабая улыбка украсила лицо. Как же красиво это было. Руки были похожи на кровавый фарш, и скорее являлись им, чем обычным определением слова "рука". Глаза плохо фокусировались на помещении, но было четко видно, что кровь - она везде. Белоснежная, пусть и слегка запачканая когда-то рубашка теперь пропиталась большим количеством крови по бокам. Она уже потемнела, стала темно-бордовой. Не такой ярко-алой, как сорок пять минут назад. Брюки сапфировых оттенков тоже пропитались жидкостью танца. Весь бал извлек из себя немало этой рубиновой смеси. Теперь парень походил скорее на пугало, ужастик из хоррор-фильма, но не на обычного семнадцатилетнего подростка. Кстати, когда у него там день рождения? Вроде двадцатого октября. Интересно, какое сегодня число.       Парень перевел свой посеревший взгляд на предплечья. Ему хотелось полюбоваться на результат своей работы. Плевать, что это выглядит как перемолотое мессиво. Для него это искусство. То первозданное, самое настоящее. Ни один талантливый художник, ни один певец, пианист... Никто не сравнится с этим видом художества. Настоящего творчества. Лицо свелось в улыбке, словно в судороге. Глэм медленно постарался приподняться, но дрожащие от внезапного неожиданного выступления, руки, не позволили это сделать. Они отозвались яркой усталостью и пронесли ее по всему организму, давая хозяину понять, что сейчас даже такое простое действие будет невыполнимо. Но Глэму было плевать. Он хотел... Хотел встать. И никакая усталось не сможет ему помешать. Блондин постарался еще раз, вновь рухнул на грязный пол, пылью которого пропитались еле регенерирующие раны. Голубоглазый не собирался так просто сдаваться. Он сам не знал, откуда в нём такая решимость. Но он хотел подняться, а потому совершал попытки снова и снова. Постепенно организм подчинился, и на судорожных руках, подросток наконец смог встать.       Кровь превратилась в липкую, полутвердую жижу, и прицепилась к полу. Белокурому это не понравилось. Часть трудов уходит в никуда, остается здесь, замарашливыми остатками. Хотелось, чтобы масса стала единым целым с его руками и её нельзя было смыть. Хотелось, чтобы она осталась. В голове словно переключился тумблер. Хотелось повторить этот эпизод еще десятки раз, чтобы почувствовать тоже самое. Упасть замертво, но встать через какое-то время. Ощутить, как руки превращаются в изрубленное по кусочкам мясо, почувствовать этот прилив эйфории. Музыцирование на его руке стало почти стимулом жизни на данную секунду. Улыбка налезла на лицо самостоятельно. Хочется повторить это еще раз. Он чувствует себя творцом, истинным гением, когда перерезает свои руки на части. Когда видит, как кожа отслаивается из-за активного трения и открывает ничем неприкрытую розовато-алую плоть. В такие моменты он почти на седьмом небе от счастья, а может даже выше. Как же прекрасно это чувство.       Руки продолжали жжечся, но блондин проигнорировал это. С решительностью и стремлением, какое только возможно с изувеченными руками и истощённым организмом, он грандиозно схватил в свои руки инструмент для созидателя узоров, создателя шедевра искусств, а после рывком выбил хлюпкую стенку, что закрывала его от реального мира. За окном была ночь. Парня это не волновало. Слабенькие ноги с трудом поспевали за ритмом подростка, который рвался к мосту. Он хотел прочувствовать это вновь, хотел, чтобы люди узрели истинный гений творчества! Плевать, что сейчас ночь, плевать, что никто не видит! Его услышат, почувствуют! Парень уверенно встал на середину моста и поднял правую руку со смычком над левой. Его распирало это чувство ожидания.       Первая нота раздалась мерзким всхлипом еще не совсем запёкшейся в некоторых местах крови. Боль растеклась по организму почти как экстази. Удовольствие просеяло все его естество. Он воспроизнёс еще один звук. Кожа отслаивалась, каждое движение отдавало еще большей болью из-за открывшейся свежей плоти, но Глэм не мог, не хотел останавливаться. С каждым изданным "звуком" он передвигал смычок все быстрее и быстрее, будто на деле музыцировал на скрипке. Просто скрипки здесь не было, вместо нее была изувеченная рука. Такая прекрасная и отвратительная в своем существовании. Блондин хотел оставить отпечаток на своих руках об этом воспоминании. Эйфория затуманила разум, сознание улетело в далекие дали и перехотело возвращаться. Как же было хорошо. Лёгкие будто открыли новый вид дыхания, втягивать воздух стало неимоверно легко. Разум парня больше не был здесь. Он раскрыл глаза и видел перед собой небеса, непонятный остров, который точно был Раем. На деревьях сидели перемешанные с глубоким темно-синим и изумрудным оттенками одноглазые ангелы, больше не было никакого моста, беловласлый стоял на мягком облаке, которое при неверном движении было готово распасться. Яркие цвета были повсюду, но именно это и был Рай. Парень никогда не мог представить, что это место совсем не так выглядит, но какая сейчас разница? Пока он чувствует это, пока его руки превращаются в фарш, пока он находится на небесах - ему плевать. Ангелы здесь истинные ангелы, деревья могут перемешиваться в любые объекты, небо может разогреваться во всех оттенках радуги.       Это было прекрасно. Внезапно один из одноглазых серафимов оказался прямо перед его лицом. Он улыбался и что-то воодушевлённо говорил. Глэм не мог разобрать что, но он понимал смысл, посыл переданный в одних лишь... интонациях? Вибрациях? Какая разница! Он хвалил его, умолял выйти на сцену и сыграть перед всеми, показать настоящее искусство. Голубоглазый активно кивал. Он не был даже уверен в цвете собственных глаз на данный момент, но кому не плевать. Сам серафим умоляет его выйти на сцену, показать другим ядрённо салатово-розовым существам правильное понятие искусства. С лица не слезала улыбка. Она была самой настоящей, самой правильной за все это время. Боже, какое же это удовлетворение - быть здесь.

▅▄▃▁▁▁▁▁▁▁▁▁▁▁▁▁▂▃▄▅

      Все происходящее просто казалось бредовым сном. Вымышленной реальностью, слишком реалистичным видением. Мозг отказывался воспринимать картину за правду. Осенняя прохлада не щадила, уже совсем скоро будет зима и температура вот-вот норовила дойти до нуля, так что на улицу было невозможно выбраться без пальто или теплой накидки. Но он это сделал, совершенно наплевав на холод, который еще чуть-чуть и превратит его в ледышку. Белоснежная рубашка пропиталась кровью настолько, что это казалось ее рисунком. За километр воняло ржавчиной, будто медными монетами. Стойкий запах железа витал в воздухе и вел четкую дорожку от убежища, которое хорошо пряталось за ненастоящей поддельной стеной, до алого моста в азиатском стиле, на котором сейчас происходили невообразимые вещи.       Блондин, словно сумасшедший, совсем слетевший с катушек, водил по своей руке смычком от скрипки. На держатель попало пару капель крови, а волос и вовсе пропитался изрядным количеством экстравазата и словно состоял из него. Взгляд все еще отказывался верить в эту картину. Чес не знал, что делать. Он искал этого идиота так долго и нашел здесь. С обезумевшей улыбкой, с руками, которые скорее напоминали фарш. Ладони потели и тряслись, мускулы на лице и плечах дергались в судорогах из-за пробившего организм страха. Чтобы этот придурок не сделал - он должен жить. Не должен прибегать к таким способам.       Каштановый бросился к нему и стал трясти за плечи. Изо рта сами доносились всеразличные предложения, но с одним единственным посылом. «Вернись и не делай так больше, умоляю». Но парень словно закрылся в своем изуродованном омуте сознания и продолжал "играть" на своей руке, только теперь еще и отчаяно кивая, словно издеваясь. Карие глаза потускнели. Отчаяние постепенно начало пробираться к голове, исходя из сердца чёрной туманной полосой.       В конце концов он просто не знал, что делать ещё, кроме как вырвать инструмент из рук.