о живой мелодии

в комнате Антонио прохладно. окно приоткрыто, изредка впуская в помещение легкий ночной ветер. но он кажется Эндрю теплым на контрасте с холодными пальцами скрипача. только после того как звук щелчка на двери заполняет на мгновение комнату, он вновь получает контроль над своим телом. но кролик этого не осознает вовремя, он замирает как хрупкая статуэтка в руках хищника и оказывается усаженным на постель. он не видит ничего вокруг кроме широкой улыбки Антонио, от которой исходит тихими гудками мотив какой-то колыбельной. скрипка стихла, но ее эхо все еще отдается в голове Эндрю, который, сам того не понимая, своей покорностью лишает себя шанса на побег. хотя, может, бежать ему уже и не хочется.

.

.

.

— тебе нравится слушать мою скрипку? раздается шепот прямо над ухом. он такой тихий, что похож на ветер и шелест листьев за окном, в голове Эндрю на секунду проносится мысль, действительно ли он слышит голос или это его собственные мысли, но затем следует еще один вопрос: — она о чем-то тебе напоминает? кролик лишь тихо пискнул, не в силах выдавить из себя ответ. тонкая кожа не смогла скрыть яркий румянец то ли от стыда, то ли от ощущения длинных пальцев на своей шее. в свете догорающей свечи открываются его белоснежные плечи и тоненькие ключицы. сердце бьется громче и Антонио улыбается шире, будто может его услышать. Эндрю вздрагивает, когда холодная рука касается его груди, поднимая самодельный кривой крестик. могильщик с еле слышным «не надо..» кладет руку на его запястье и скрипач хихикает, но оставляет крест на месте, медленно открывая все больше чужой кожи. длинные волосы черным как ночь водопадом соскальзывают с его плеч, кончиками касаясь ладоней его преданного слушателя. — бедному кролику плохо спится? Эндрю успевает ответить лишь сорванным вздохом — к нему переползают за спину и устраивают на чужих коленях. последние элементы одежды тихо падают на пол и он оказывается совершенно беззащитным перед умелыми руками, исследующими мягкую как бархат кожу. Антонио касается нежно, гладит как новый инструмент и с интересом дёргает струны — кладет пальцы на самую чувствительную зону. могильщик тут же сводя колени вздрагивает и сжимает ладонью рот, подавляя первые ноты. но инструмент в руках музыканта должен играть — вскоре на месте его руки оказывается ладонь Антонио, который бережно отводит его запястье и в момент, когда губы раскрываются для какой-нибудь тревожной реплики, скользит двумя тонкими пальцами внутрь рта. на языке Эндрю чувствует еле заметный привкус металлической струны, которую музыкант зажимал этими же пальцами всего несколько минут назад. тут же из горла вырываются новые ноты — чистые, мягкие, боязливые. правая рука скрипача обхватывает уже горячий орган и широкими движениями пару раз проводит вверх-вниз. постепенно темп ускоряется, ранее тихие писки превращаются в уже более громкие стоны и мычание. Антонио закрывает глаза и кладет голову на плечо своему инструменту, продолжая двигать руками и проверять на какие звуки он еще способен. совсем скоро они складываются в красивую симфонию, ритмичные, тихие, иногда срывающиеся на особенно звонкие ноты. дрожащие колени кролик невольно разводит шире, руками пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь. ритм мелодии становится быстрее, крошечный огонек свечи дрожит ему в такт. резкий стон не успевает покинуть уста могильщика — он выгибает спину и вот уже перестает сдерживать мелодичные звуки, как вдруг музыкант останавливается. невышедший аккорд переливается в хныканье и видя, как Эндрю сам тянется довести себя, Антонио с улыбкой вынимает пальцы из его рта и берет запястья, заводя их ему за спину. бедный кролик почти готов расплакаться, но его укладывают на постель спиной. глядя в глубокие темные глаза Антонио, кролик икает то ли от страха, то ли от смущения. его маленький носик резко и отрывисто вдыхает уже горячий воздух, когда скрипач закидывает его тоненькие как веточки ноги на свои бедра и приставляет между ними первый палец. лишь одной длинной холодной фаланги достаточно, чтобы вытянуть из Эндрю новую ноту, которые он уже перестал подавлять. уже спустя пару минут могильщик ощущал в себе два пальца, а после протяжного хныкающего стона там оказался и третий. музыкант двигал ими на манер смычка, себе под нос напевая какую-то мелодию. «пение» обоих складывалось в приятную симфонию, которая вскоре пополнилась особенно громкой нотой, ведь пальцы Антонио сменились на что-то длиннее и крупнее. от стыда Эндрю захлопнул глаза пушистыми белыми ресницами и снова потянулся рукой ко рту, но его запястья подняли над головой и крепко сцепили одной лишь ладонью, пока второй скрипач закинул обе его ноги себе на плечи. колени кролика задрожали, когда из его рта стали выбивать все больше рваных, громких, стонущих и плачущих нот. с закрытыми глазами он отказывался видеть крестик на своей груди в этот момент, но почувствовал сначала прикосновение шелковых волос к своим плечам, и сразу же пронзительную боль от укуса в шею. будь кто-то рядом, он бы уже давно проснулся от столь звонких аккордов, но благо, все ближайшие соседи находились в другом крыле поместья, не желая ночами слушать скрипку Антонио. а его «скрипка» все больше ускорялась, дрожа, хныча, буквально пропевая желанные им ноты, сухими губами пытаясь судорожно произнести имя музыканта. видя, что губки бедного кролика скоро потрескаются, Антонио наклонился и мягко поцеловал его, уже через секунду пробиваясь глубже. его губы такие же холодные, но мягкие и влажные. Эндрю успел почувствовать улыбку скрипача, прежде чем распахнул глаза и практически завыл прямо в поцелуй — темп ускорился настолько, будто Антонио хотел пробиться до самой его души, остаться там, чтобы его кролик уже никогда не забыл как звучит именно эта симфония. на последнем акте Эндрю, уже в забытие, стонал во все горло, выгибая спину и получив еще один, особенно сильный и болезненный укус, излился на самого себя. после нескольких резких и глубоких толчков, Антонио завершил свою мелодию и медленно встал, освобождая своего преданного слушателя, у которого теперь судорожно подрагивали ноги. бережно его вытирая, музыкант, оставшийся довольным своим новым инструментом и произведением, потушил свечу и укрыл маленького кролика одеялом, прижимая к своей груди. крестик на груди могильщика упал ему за плечо, будто не желая этого видеть. но теперь у Эндрю появилось место, где его примут даже греховным, а у Антонио появился преданный слушатель, способный разглядеть в его мелодиях что-то большее.