Выбор летучей мыши

Дверь отведенных покоев захлопнулась, отсекая тяжелые шаги Маглора и тихий вздох Нерданель, оставшихся в коридоре. Дева уверенным движением подтолкнула Майтимо к широкому деревянному ложу. Лишенный сил принц нолдор не удержался на ногах и тяжело упал на покрывало, превозмогая резкую боль в обгоревшем теле. У него не было возможности сопротивляться: правой руки он лишился еще в незапамятные времена на пике Тангородрима, а уцелевшая левая была покрыта свежими, мучительными ожогами от Сильмарилла. Майэ мгновенно воспользовалась его беспомощностью. Она легко опустилась на его бедра, придавливая эльфа к постели своей тяжестью. На вид она оставалась хрупкой девой, но в её жилах текла первозданная сила Айнур, способная удерживать даже самых могучих витязей древности. Майтимо попытался дернуться, его грудь тяжело вздымалась, а в серых глазах вспыхнуло яростное, бессильное пламя. Он замер, чувствуя, как железная хватка чуждой воли сковывает его движения, не позволяя даже приподняться. Дева наклонилась ниже, всматриваясь в его искаженное гневом и болью лицо, и на ее губах появилась едва заметная, торжествующая улыбка. — Ну, зови на помощь, — тихо, но отчетливо произнесла она, заставляя его подчиниться своей воле. — Кричи — спасите, меня жена насилует. Майтимо лишь крепче стиснул зубы, понимая, что ни один его крик не покинет этих стен, а его многовековая борьба бесславно завершилась новым, но совершенно иным пленом. Перед тем как подойти к ложу, дева предусмотрительно задвинула тяжелый кованый засов, отсекая любые попытки заглянуть внутрь. Майтимо, скованный слабостью ожогов и чуждой силой, мог лишь наблюдать, как она уверенно и без лишней спешки избавила его от остатков походных одежд. Через минуту она уже устроилась сверху, двигаясь в уверенном, неторопливом ритме. Искалеченный принц нолдор, привыкший к битвам и боли, оказался в совершенно чуждом для себя положении, но его измученное тело, вопреки упрямому разуму, предательски отзывалось на каждое ее движение. Он определенно соврал бы самому себе, если бы попытался утверждать, что происходящее не приносит ему удовольствия. Это было глубоко недобровольно, это нарушало все его представления о гордости и контроле, но неоспоримое физическое наслаждение заставляло его шумно дышать, отврачиваясь и пряча лицо в подушки. И уж конечно, он не собирался кричать. Позвать на помощь в доме собственной матери, признав, что его, грозного воителя и старшего сына Феанаро, насильно удерживает в постели собственная новоиспеченная жена — это было бы слишком сокрушительным, невыносимым стыдом, который не искупить никакими подвигами. Дева лишь победно улыбалась, чувствуя, как его первоначальное яростное сопротивление постепенно тает под напором чистой, неодолимой плотской страсти. Наконец, утолив свою — и его, что уж — страсть, дева легко оттолкнулась от измятых простыней и скользнула к распахнутому окну. Прямо на ходу ее силуэт дрогнул, одежда растаяла, превращаясь в плотные кожистые крылья, и темная майэ беззвучно выпорхнула в ночную прохладу Валинора, растворяясь среди мирных теней сада. Майтимо остался лежать на спине, раскинув руки - уцелевшую левую, и то, что осталось от правой, и глядя в высокий потолок, по которому ползли бледные блики лунного света. Сердце в груди колотилось как безумное, а обожженная кожа все еще хранила жар чужого тела. В голове царил полный, звенящий хаос, сквозь который медленно прорастала горькая, удушливая мысль: «Значит, вот она какая, воля Валар. Вот она, кара за Альквалонде, за сожженные корабли и кровь Сириона. Не Мандос. Не холодное забвение в чертогах безмолвия, где можно было бы веками лелеять свою гордость и оплакивать клятву. Они отдали меня ей». Он перевел взгляд на свою культю, затем на изуродованные огнем Сильмарилла пальцы, которые все еще саднили. «Я ведь шел в огонь, чтобы закончить всё. А в итоге лежу здесь, в доме матери, растерзанный и взятый силой тварью, которая еще в Белерианде заглядывала в наши лагеря. И самое страшное... самое невыносимое... мне не было противно. Мое тело предало меня. Я, который вел за собой воинства и спорил с Владыками Арды, не смог устоять перед девой, усевшейся на мои бедра. Спасите, меня жена насилует... Да если бы я крикнул, Маглор умер бы на месте от стыда, а матушка... матушка просто закрыла бы уши. Худшее наказание, говорила она в Кругу Судеб? Да уж, она знала, что делает. Гордость дома Феанаро растоптана на этой постели, и растоптана так, что мне даже не в чем обвинить Валар — они ведь оставили мне жизнь. Жизнь, в которой я теперь принадлежу крылатой бестии, решившей поиграть в семью». Эльф тяжело вздохнул, закрывая глаза, и впервые за долгие эпохи почувствовал не ярость, а полную, сокрушительную растерянность перед будущим, которое никак не желало укладываться в рамки его прежних баллад и трагедий. * * * Засов на двери соседней комнаты бесшумно отодвинулся, и темная тень скользнула внутрь покоев, где Маглор в полном одиночестве пытался справиться с нахлынувшими воспоминаниями о потерянном в море. Певец даже не успел обернуться на легкий шорох, как тонкие, но крепкие, словно стальные обручи, пальцы девы сомкнулись на его шее. Майэ придушила его аккуратно, расчетливо и нежно, лишь на мгновение перекрыв доступ воздуха, так что эльф охнуть не успел, как сознание покинуло его, и он погрузился в мягкую тьму. Пока младший из оставшихся феанорингов находился без чувств, дева действовала быстро и умело. Из широких рукавов своего одеяния она извлекла длинные, прочные шелковые ленты. С их помощью она надежно привязала руки и ноги певца к четырем резным столбикам массивной деревянной кровати, распяв его на простынях. К моменту, когда Маглор со стоном открыл глаза и попытался пошевелиться, у него не осталось ни единого шанса на побег. Шелковые путы держали крепко, не позволяя даже приподнять голову. Над ним, лукаво улыбаясь, уже склонялась его новоявленная супруга. Она медленно опустилась на край постели, и ее пальцы начали неторопливо распускать завязки на его промокшем от морской соли кафтане, беззастенчиво прикасаясь к обнажающейся коже. Маглор дернулся, ткань натянулась, но ленты лишь сильнее врезались в запястья. В его глазах, привыкших созерцать лишь высокие трагедии и бескрайние воды, застыл неподдельный ужас напополам с глубочайшим изумлением. Дева, ничуть не смущаясь его безмолвного протеста, пр Маглор попытался рвануться, но шелковые ленты держали намертво, лишь сильнее стягивая запястья при каждом движении. В горле пересохло, однако древний дар певца нолдор все еще оставался при нем. Он закрыл глаза и запел — без слов, на одном дыхании, вкладывая в голос всю силу осанвэ, пытаясь пробудить в темной майэ если не жалость, то хотя бы память о высоком порядке Айнур. Мелодия, полная скорби по утраченному свету Белерианда и шуму волн, зазвучала под сводами покоев, призывая к разуму и покою. Дева на мгновение замерла, прислушиваясь к чарующим звукам, но затем лишь тихо фыркнула и наклонилась еще ниже. Ее губы коснулись его шеи, прерывая песню на самой высокой ноте, а ладони скользнули по груди эльфа, заставляя его судорожно вздохнуть. Нежная, но непреклонная ласка темной девы действовала быстрее любых заклятий, лишая Маглора последних крох воли. Певец нолдор, веками живший лишь воспоминаниями и пеплом, внезапно ощутил, как по его жилам разливается живое, первозданное тепло, сметающее остатки напускного безразличия. Он понял, что подчиняется неизбежному, когда его собственный голос вместо скорбной баллады сорвался на тихий, прерывистый стон. Откинув голову на подушки, Маглор перестал бороться с путами. Разум еще твердил о позоре и недобровольности этого союза, но исстрадавшееся тело уже целиком сдалось пробудившейся страсти. Каждое новое прикосновение жены отзывалось в нем острой, сладостной дрожью, и он, зажмурившись от стыда и наслаждения, полностью растворился в этом чуждом, неодолимом ритме, признавая свое окончательное поражение. * * * Первые лучи Амана едва коснулись верхушек деревьев, когда утренний туман лениво пополз по саду Нерданель, проникая сквозь открытые окна в дом. Вместе с этим прохладным маревом дева и ускользнула, бесшумно растворившись в рассветной дымке и не оставив после себя ни единого следа, унося тайну своего убежища с собой. В соседней комнате Маглор, все еще накрепко привязанный к столбикам кровати, наконец решился открыть разум. Посылать обычный крик в тишину дома было выше его сил, поэтому он воспользовался осанвэ, направив мысленный, полный отчаяния призыв старшему брату: «Майтимо... приди. Спасай». Дверь покоев со скрипом отворилась. На пороге появился старший феаноринг, бледный, осунувшийся, завернутый в простой домашний плащ. Окинув взглядом распятого на постели брата и шелковые ленты, он не произнес ни слова, лишь желваки заходили на его исхудавшем лице. Майтимо тяжело подошел к кровати. Помочь младшему было настоящим испытанием: правой руки у него не было вовсе, а пальцы левой, покрытые свежими ожогами от Сильмарилла, почти не слушались и отзывались острой болью при каждом движении. Старший брат опустился на край матраса и принялся за работу. Он действовал упрямо и молча. Майтимо натягивал скользкий шелк зубами, удерживал узлы сожженными пальцами левой руки, превозмогая судороги, и постепенно, сантиметр за сантиметром, ослаблял натяжение лент. Маглор лежал неподвижно, стараясь не смотреть на брата от невыносимого, жгучего стыда, и лишь изредка тихо шипел, когда путы слишком сильно врезались в искусанные запястья. Наконец, последний узел поддался, и шелковая перевязь бессильно упала на пол. Маглор медленно опустил затекшие руки, на запястьях которых остались багровые полосы от шелка, и сел на краю постели, уперевшись локтями в колени. Он долго всматривался в пол, не решаясь поднять глаза на старшего брата. Майтимо стоял рядом, тяжело дыша и баюкая сожженную левую кисть, которая после возни с узлами разболелась с новой силой. — Живой? — негромко спросил Майтимо, и его хриплый голос прозвучал удивительно ровно, без тени насмешки или упрека. — Живой, — отозвался Маглор, судорожно сглотнув и запустив пальцы в растрепанные волосы. — Она... она ушла. С туманом. Я даже не услышал шагов. — Она умеет ходить бесшумно, — старший брат перевел взгляд на распахнутое окно, откуда тянуло утренней прохладой. — Еще со времен Химринга. Маглор резко поднял голову, в его глазах мелькнуло горькое озарение, смешанное с остатками ночного кошмара. — Так это были они? — тихо произнес он, вспоминая давние дозоры на рубежах Севера. — Летучие мыши над нашими стенами. Те твари, над которыми мы смеялись. — Оказалось, смеялись они над нами, — Майтимо подошел ближе и тяжело опустил уцелевшую ладонь на плечо брата, слегка сжав его. — Валар знали, кому нас отдать. Вечный Мандос показался бы нам милостью, Маглор. Там мы могли бы молчать и гордиться своим проклятием. А здесь... здесь нас лишили даже права на величие. — Нас просто растоптали, — певец уткнулся лицом в ладони, и его плечи мелко задрожали. — Я пел ей, Майтимо. Я пытался воззвать к Айнур, к порядку мира. А она... она просто закрыла мне рот. И худшее... худшее, что тело не слушается разума. Мне стыдно смотреть на себя. Стыдно перед матерью. — Не смей, — отрезал Майтимо, и в его голосе на мгновение звякнула прежняя сталь верховного нолдо. — Перед матерью нам стыдно за Сирион и Гавани. За то, что мы сотворили с миром. А то, что происходит в этих комнатах — наш общий крест. Мы разделим его, как делили всё остальное. Вставай. Нужно умыться и выйти к матери, пока она не решила, что мы окончательно одичали в своих скитаниях. Когда братья спустились в просторную, залитую мягким утренним светом трапезную, Нерданель уже ждала их. На столе дышал паром свежий отвар из трав, стоял простой хлеб и кувшин с молоком — всё было точно так же, как и в дни их далекой юности, до того как безумие Клятвы увлекло их за море. Мать обернулась на их шаги, и её руки, привыкшие держать резцы для камня, заметно задрожали. На её лице не было ни упрека, ни расспросов о том, что происходило ночью за закрытыми дверями их покоев. Вместо этого она подошла ближе и крепко, со всей материнской нежностью, обняла обоих сыновей разом. Майтимо замер, чувствуя, как тепло её рук согревает его израненное, обгоревшее тело, а Маглор уткнулся лицом в её плечо, вдыхая знакомый с детства запах дома. Именно в это мгновение, стоя посреди мирной мастерской, братья с пронзительной, удушающей ясностью осознали, насколько жестоко и эгоистично было бросать её здесь одну на долгие эпохи. Они веками лелеяли свою гордость, гибли на полях сражений Белерианда и бросались в огненные бездны, совершенно забыв о той, что осталась на опустевшем берегу ждать их возвращения. Эта внезапная мысль, смешанная с глубокой виной, почти примирила их с тем, как дико и странно обернулась их судьба. Уж лучше быть отданными на поруки крылатой майэ, чем навсегда сгинуть в небытии, оставив мать наедине с вечным трауром. — Зато вы тут. Живые, — тихо прошептала Нерданель, безуспешно пряча катящиеся по щекам слезы и сильнее прижимая к себе своих потерянных и наконец обретенных детей. У обоих братьев от этих слов тоже глаза стали влажными. Грозный Майтимо, прошедший сквозь пытки Тангородрима, судорожно сглотнул, сдерживая подступивший к горлу комок, а по лицу Маглора покатилась одинокая, чистая слеза, смывая остатки ночного позора и соленой горечи прибоя. * * * Дни складывались в недели, а те перерастали в долгие зимние месяцы, но в каменном доме Нерданель время словно замедлило свой ход, даруя братьям столь необходимый покой. Дева не появлялась почти пять месяцев, и жизнь в усадьбе текла размеренно и тихо, пока суровые холода окончательно не уступили место первым весенним ветрам. Она вернулась, когда сады Амана только начали покрываться нежной зеленью. Семья как раз собралась в трапезной, и на столе дышал жаром большой вечерний пирог. Дева вошла без стука и шума, просто скользнув внутрь вместе с теплым сумеречным воздухом, и подсела за стол так просто, как будто никуда не уходила и пробыла здесь все это время. Ни слова не говоря, она потянулась к блюду и с явным аппетитом налегла на пирог, отправляя в рот один кусок за другим. Нерданель, ничуть не удивившись ее внезапному появлению, лишь мягко улыбнулась и заботливо пододвинула к ней тарелку поближе. Кушай, доченька, тебе сейчас за двоих надо, — ласково произнесла хозяйка дома, накрывая ладонью ее руку. — За троих, матушка, — с набитым ртом, но совершенно серьезно отозвалась майэ, на мгновение оторвавшись от еды. — Я чувствую уже. Майтимо и Маглор одновременно замерли, переглянулись и медленно подняли глаза от своих тарелок. Только сейчас, вглядевшись в пришедшую сквозь полумрак весеннего вечера супругу, они отчетливо увидели, где именно и как заметно она... округлилась под своим просторным дорожным платьем. Первым тишину нарушил Маглор. Он выронил тяжелую серебряную вилку, которая с негромким звоном покатилась по скатерти, и уставился на округлившийся живот майэ так, словно перед ним снова разверзлась морская пучина. Весь его многовековой опыт, все баллады о чести и законах Эру Илуватара в одно мгновение рассыпались перед этой простой, земной реальностью. Эльфы не знали таких союзов, и рождение детей от темной девы под крышей дома Нерданель казалось чем-то запредельным. — За троих? — глухо переспросил Майтимо, и его левая рука, покрытая шрамами, судорожно сжалась на краю стола. — Как это возможно... за троих? Дева аккуратно смахнула крошки с губ, запила пирог глотком молока из кувшина и посмотрела на старшего брата со своей привычной, уверенной улыбкой. — А вот так, рыженький, — ответила она, поглаживая себя по животу. — Близнецы у нас будут. По малютке от каждого. Так что готовьтесь, отцы. Маглор перевел взгляд на мать, ища у нее поддержки или привычного осуждения этого безумия, но Нерданель лишь молча поднялась со своего места, подошла к майэ со спины и мягко опустила ладони ей на плечи, словно закрывая ее от возможных расспросов сыновей. — Близнецы... — тихо, почти шепотом повторил Маглор, чувствуя, как к горлу подступает странная, незнакомая прежде смесь тревоги и зарождающейся ответственности. — Значит, теперь всё изменится окончательно. Майтимо медленно опустил голову, глядя на свои изуродованные пальцы, и вдруг поймал себя на мысли, что гнев, который обычно выжигал его изнутри при любом проявлении чужой воли, на этот раз так и не пришел. Вместо ярости в душе воцарилась странная, оглушительная пустота, сквозь которую робко пробивалось понимание: их прежняя жизнь, полная войн, клятв и смертей, окончательно завершилась здесь, за этим весенним столом, уступая место чему-то пугающе новому и совершенно неизбежному. * * * С того вечера дева больше не улетала с утренним туманом, а осталась в доме Нерданель и повадилась спать вместе со своими мужьями. Она устроилась посередине их широкого ложа, бесцеремонно притянув к себе руки обоих эльфов и уложив ладонь каждого на свой растущий, округлившийся живот, заставляя братьев ловить ладонями едва приметные толчки новой жизни. В этой вынужденной близости, окутанной ночной тишиной, Майтимо и Маглор лежали неподвижно, боясь лишний раз вздохнуть или пошевелиться, чтобы не нарушить этот хрупкий, пугающий покой. Но дева не собиралась давать им мирно спать, проверяя на прочность остатки их терпения. Однажды ночью, когда в потемках покоев слышалось лишь мерное дыхание, она незаметно пробралась своими шаловливыми руками под тонкое покрывало. Действуя удивительно ловко и бесшумно, майэ ухитрилась подобраться к телу обоих эльфов одновременно. Её пальцы уверенно и ласково коснулись их плоти, начав синхронные, неторопливые ласки, от которых у братьев мгновенно перехватило дыхание. Майтимо замер, боясь выдать себя перед младшим братом, и втайне думал, что жена ласкает его одного, пользуясь ночным мраком. Маглор, закусив губу в противоположном конце ложа, пребывал в точно таком же заблуждении, борясь с накатывающим удовольствием и жгучим стыдом перед старшим. Дева продолжала свои одновременные движения, ускоряя ритм, пока оба эльфа в одно и то же мгновение не выдержали и ахнули в унисон, нарушив ночную тишину громким, сорвавшимся вздохом. В эту же секунду до каждого из них дошло истинное положение дел: она не скрывалась ни от одного из них, а откровенно и беззастенчиво забавлялась с обоими сразу. Братья чуть не умерли от сокрушительного смущения, осознав всю степень коварства своей темной супруги, которая в темноте лишь тихо и победно рассмеялась, ничуть не смущенная их внезапным открытием. Рассвет застал братьев бодрствующими. Когда первые лучи солнца коснулись подоконника, дева уже мирно спала, закинув ногу на Майтимо и уткнувшись носом в плечо Маглора. Эльфы дождались, пока она глубоко и крепко уснет, после чего осторожно, стараясь не разбудить крылатую бестию, выскользнули из-под покрывала. Жене они не решились сказать ни слова — слишком свежа была память о ее победном смехе в темноте, да и спорить с беременной майэ при дневном свете казалось затеей безнадежной. Они вышли в самый дальний угол сада, где среди недостроенных мраморных статуй их не могла услышать даже матушка. Маглор остановился у раскидистого дерева, уперевшись лбом в прохладную кору, и его бледные уши горели пунцовым цветом. Майтимо стоял рядом, скрестив руки на груди, и ожесточенно разглядывал носки своих сапог. — Она сделала это нарочно, — глухо произнес Маглор, не поворачивая головы. — Она знала, что мы оба будем молчать. Она издевается над нами. — Знала, — сквозь зубы процедил старший брат, и его желваки заходили ходуном. — У нее сила майэ и повадки весенней кошки. Я думал... я был уверен, что она тянется только ко мне, пока ты спишь. — Я думал точно так же про себя, — Маглор наконец обернулся, и в его глазах смешались стыд и глухое раздражение. — Мы — вожди нолдор. Мы держали осаду Ангбанда. А теперь мы делим одну постель с той, кто крутит нами, как глупыми мальчишками. Майтимо, это невыносимо. Мы ахнули одновременно! Как по команде! — Замолчи, — Майтимо резко поднял левую, покрытую шрамами руку, пресекая дальнейшие излияния. — Не напоминай мне об этом. У меня до сих пор уши горят. Нам нужно... нам нужно держать лицо. Если мы начнем высказывать ей претензии, она высмеет нас прямо при Нерданель. Ты хочешь, чтобы матушка узнала, чем именно мы занимаемся по ночам? Маглор лишь обреченно вздохнул и покачал головой, признавая правоту брата. Спорить с темной девой было выше их сил, и единственное, что им оставалось — это делиться своим сокрушительным смущением друг с другом втайне от всего Амана. * * * Весна сменилась жарким летом, а за ним наступили щедрые осенние дни, когда плоды в саду Нерданель налились спелостью и тяжестью. Живот девы округлился до предела, но она переносила это бремя с удивительным спокойствием, ни разу не пожаловавшись на усталость. И вот, в один из тихих вечеров, когда тени удлинились, пришла пора. Майтимо и Маглор замерли в коридоре у запертых дверей, готовые услышать крики, полные боли, или хотя бы тяжелые стоны, какие обычно исторгают женщины. Но за дверью царила пугающая тишина. Дева за всё время родов даже не ахнула. Она лишь спокойно попросила свекровь о помощи, устроившись на постели, и справилась со всем сокрушительным для эльфов процессом буквально за десять минут, проявив истинную выдержку своей майарской природы. Дверь покоев тихо скрипнула, и на порог вышла сияющая от счастья Нерданель. В ее руках, бережно укрытые мягкими тканями, покоились младенцы. Подойдя к ошеломленным братьям, матушка осторожно протянула им ношу, являя новоиспеченным отцам их детей. — Тройня! — выдохнула Нерданель, пряча счастливые слезы. Братья, едва дыша, склонились над свертками. Двое новорожденных были отчетливо рыжими, унаследовав огненный цвет волос Майтимо, а одна оказалась совсем темненькой, как ночь. Все трое были девочками. Маглор бережно принял на руки темноволосую малышку, чувствуя, как его сердце сжимается от неведомой прежде, оглушительной нежности, а Майтимо своей единственной уцелевшей рукой прижал к груди двоих рыжих девчонок, не веря собственным глазам. Переведя дух, братья решили заглянуть к роженице, чтобы поблагодарить ее или хотя бы впервые сказать что-то теплое. Они осторожно толкнули дверь и вошли в комнату. Постель была совершенно пуста, простыни аккуратно разглажены, а широкое окно распахнуто настежь. Порывы прохладного ветра шевелили легкие занавески. Оставив дочерей на попечение отцов и бабушки, крылатая бестия опять улетела в неизвестном направлении, растворившись в ночном небе Амана. * * * Нерданель взяла на себя большую часть забот, умело направляя ошалевших от внезапного отцовства сыновей. В просторной мастерской, где раньше пахло лишь тесаным камнем и глиной, теперь сушились детские пеленки, а на длинных столах среди незаконченных скульптур устроились корзины для сна. Матушка ловко управлялась с младенцами, успевая и отвар приготовить, и вовремя подсказать братьям, как правильно держать крошечные свертки. Майтимо, несмотря на отсутствие руки и болезненные ожоги, проявлял удивительное, несвойственное ему прежде терпение. Он научился баюкать сразу двоих рыжих девочек на своей широкой груди, осторожно придерживая их уцелевшей левой ладонью и тихо напевая им что-то из древних военных маршей, под которые малышки, как ни странно, засыпали охотнее всего. Маглор же полностью растворился в заботе о темненькой дочке. Его пальцы, когда-то перебиравшие струны арфы, теперь с невероятной нежностью поправляли одеяльца, а его голос, от которого некогда трепетал Белерианд, теперь звучал мягко и нежно, выводя простые детские напевы. Братья почти не спали, сменяя друг друга у колыбелей, но в этой бесконечной круговерти они впервые за долгие века почувствовали, как из их душ уходит холод. Нерданель лишь молча наблюдала за ними, радуясь тому, как забота о трех беззащитных девочках окончательно возвращает ее исстрадавшихся сыновей к жизни и свету Амана. * * * Каждое полнолуние, едва округлый диск луны поднимался над холмами Валинора, в открытое окно покоев бесшумно влетала крылатая тень. Дева возвращалась неизменно, заявляя свои права на обоих мужей сразу. Без лишних разговоров она утягивала Майтимо и Маглора на широкое ложе, разделяя с ними ночные часы. Поначалу братья по-прежнему сгорали от стыда, но со временем, под напором её непреклонной воли и ласк, они смирились и постепенно всё же приучились не стесняться ни её, ни друг друга. Детей больше не случалось, словно майарская природа девы посчитала свой долг перед продолжением рода нолдор полностью исполненным. Зато уже родившиеся девочки росли, окруженные заботой обоих отцов и мудрой бабушки. Спокойствие в каменном доме Нерданель окончательно закончилось, когда малышкам исполнилось года три, и в них внезапно проснулась материнская кровь. Дочери рода Феанаро и тёмной майэ вдруг начали учиться быть оборотнями. В самый неподходящий момент, посреди тихой трапезы или уроков музыки, детские фигурки вдруг стремительно уменьшались, покрываясь мягкой серой шерсткой. Две рыжие мышки и одна темненькая с оглушительным, восторженным писком взмывали под потолок, отчаянно работая маленькими кожистыми крыльями. За считаные недели летающие и пищащие сестрицы превратили все люстры и тяжелые занавески в доме в свои личные аттракционы. Они повисали на кованых светильниках, раскачивались на гардинах и с победным писком пикировали прямо на головы ошалевших отцов. Маглору то и дело приходилось прерывать свои песни, чтобы поймать запутавшуюся в портьере темноволосую дочку, а Майтимо своей единственной левой рукой ловко снимал с люстры двух рыжих проказниц, которые в ответ лишь весело щелкали крошечными зубками. * * * В очередное полнолуние, когда серебряный свет залил разгромленную гостиную, дева бесшумно впорхнула в окно и застыла на подоконнике, разглядывая раскачивающиеся люстры и оборванные портьеры. Малышки как раз с победным писком кружили под потолком, уворачиваясь от рук измотанных отцов. Майэ лишь коротко фыркнула, расправила свои черные крылья и издала серию странных, переливчатых звуков на резком пищащем языке, который доселе в этом доме никто не слышал. Дочери мгновенно замерли в воздухе, словно по команде, синхронно повернули головы к матери и, сложив кожистые крылышки, послушным живым градом посыпались ей прямо в раскинутые руки. Посмотрев на притихших Майтимо и Маглора, дева коротко кивнула, шагнула обратно за оконную раму и увлекла троих пищащих мышат за собой в ночную высь. Они улетели с ней на долгих пять лет, оставив усадьбу в непривычной, звенящей тишине. * * * Когда пять лет спустя на пороге дома снова зашуршали шаги, Нерданель и братья вышли встречать гостей, ожидая увидеть подросших эльфийских детей. Однако из весеннего тумана к ним вышли совершенно взрослые на вид девы. Их движения были статными, взгляды — осознанными, а рост почти сравнялся с ростом бабушки, что полностью опережало все законы медленного эльдарского взросления. Две рыжие красавицы и их темноволосая сестра ласково обняли опешивших отцов, а затем, улучив минутку, когда мужчины отвлеклись на расспросы вернувшейся матери, троица окружила Нерданель в ее мастерской. Они заговорщицки переглянулись, и темненькая, хитро прищурившись, по секрету призналась бабушке, понизив голос до шепота: — Мы маленькие на самом деле, матушка нас никуда не торопила, но нам просто очень нравится притворяться старше перед отцами. Рыжие сестры согласно закивали, пряча улыбки в волосах, пока Нерданель с облегчением выдыхала, понимая, что в этих взрослых девах по-прежнему живут те самые шаловливые крылатые проказницы. * * * Арафинвэ чинно прогуливался по тенистым аллеям Валинора, наслаждаясь полуденным покоем, когда перед ним словно из-под земли выросли три статные, незнакомые девы. Две золотоволосые, отливающие медью в лучах солнца, и одна темная, как грозовое небо, они преградили верховному королю нолдор дорогу, вежливо, но весьма настойчиво вовлекая его в странную беседу. Что именно они ему наговорили, какие древние тайны дома Финвэ припомнили и в какие двусмысленные пророчества облекли свои слова, Арафинвэ так ни разу никому и не признался. Однако после этой короткой встречи бедный король совершенно потерял покой. Его лицо при одном упоминании о новых гостьях Амана заливалось краской, а руки начинали нервно перебирать складки плаща. Не выдержав терзаний, Арафинвэ отправился на самую вершину Таникветиля, чтобы излить душу Верховному Владыке Арды. Он долго и сбивчиво жаловался Манвэ на непостижимых дев, которые явились неведомо откуда, нарушили весь придворный этикет и оставили его в полнейшем замешательстве своими дерзкими речами. Повелитель Ветров выслушал жалобы короля нолдор, устремив свой взор куда-то вдаль, к холмам, где стоял дом Нерданель. В глубине его ясных глаз вспыхнули веселые искорки, и Манвэ вдруг громогласно, от всей души рассмеялся, заставив облака над горами дрогнуть. Отсмеявшись, Владыка лишь ободряюще похлопал растерянного Арафинвэ по плечу и строго-настрого запретил себе и ему развивать эту тему, оставив суть розыгрыша в строжайшей тайне. Сам Манвэ тоже никому не говорил, с чего именно так развеселился, лишь изредка с улыбкой поглядывал на летающих в вышине орлов, которые, возможно, знали о проделках трех юных мышек чуть больше остальных. Дочки вернулись домой необычайно довольными, а Майтимо и Маглор, заметив их загадочные улыбки, лишь переглянулись, смутно догадываясь, что их крылатое потомство начало осваивать просторы Валинора. * * * В глубинах безмолвных чертогов, куда не проникали лучи солнца и где время текло иначе, Манвэ беседовал с Намо. Владыка Судеб сидел на своем темном троне, устремив неподвижный взор в пространство, пока Повелитель Ветров мерно прохаживался среди серых колонн, вспоминая недавний визит растерянного Арафинвэ и задорный писк, временами доносившийся со стороны холмов Пелори. — Она тёмная, — негромко произнес Намо, и его ровный, бесстрастный голос эхом отозвался под высокими сводами. — И её дети — темные полумайэ. В их жилах течет сила, сотворенная волей Мелькора в глубинах Севера, и тень этой силы навсегда останется с ними. — Но она не солгала, — возразил Манвэ, и на его светлом лике снова скользнула едва заметная, мудрая улыбка. — Посмотри на них теперь. Феаноринги сидят тихо, детей нянчат. Последние из сыновей, державших в страхе Белерианд и проливавшие кровь собратьев, теперь послушно разучивают колыбельные и ловят летающих мышат под потолком. Намо медленно склонил голову, признавая очевидное. Пророчества и свитки судеб предрекали сыновьям Феанаро вечное заточение, мрак и нескончаемую скорбь в чертогах забвения, где их гордыня иссыхала бы веками. Вместо этого в землях Амана воцарилась немыслимая благодать и тишина, какой эти края не знали со времен исхода нолдор. Суровые воители, смирив свой яростный нрав перед непреклонной волей и ласками крылатой девы, обрели свое странное, но неоспоримое исцеление. Темное прошлое растворилось в заботах о трех маленьких дочерях, и древнее проклятие дома окончательно бессильно отступило перед простым земным покоем.