Прожитые

В этой жизни победили они. Гермиона поняла это с первой страницы, оказавшейся на удивление холодной: в ней не было того тепла, с каким открывались другие книги, – ведь даже самые горькие из них дышали жизнью, тогда как эта дышала исключительно её отсутствием. Мир за строками был тих и ухожен, как бывают тихи места, из которых навсегда вынули нечто живое и аккуратно прибрали за собой. Война закончилась очень давно, увенчавшись их победой, и с тех пор не происходило ничего – в том смысле, в каком это «ничего» есть высшая форма ужаса: всё уже случилось, всё решено, и время идёт только по выработанной привычке. Беллатрикс было за пятьдесят, и она стояла на самом верху того, что осталось от мира, – уже не министр, а кто-то неизмеримо выше, одесную от того, кому истово служила; первая из первых, та, чья верность не знала дна и потому была вознаграждена всем, чего только может просить верность. У неё была власть, какой не снилось её другим версиям: перед ней беспрекословно склонялись, её именем пугали, а её огонь, который в одной книге лечил, а в другой упрямо держал мазок, здесь выжег полмира и был за это торжественно назван величием. Но при этом Беллатрикс была мертва внутри, прекрасно знала это и носила своё знание молча, с прямой спиной, не жалуясь, – жаловаться было некому и не на что: она получила ровно то, чего хотела всю жизнь, до самой последней крупицы. Гермиона прожила её день – самый обычный день на вершине, тянущийся сквозь монотонные доклады, приговоры, подписанные не глядя, и заискивающие лица, искавшие её благосклонности и трусливо отворачивавшиеся, едва она отводила взгляд; сквозь огромные выветренные залы поместья, ставшего дворцом. И сквозь всё это неизменно сквозила невыразительная, бесцветная скука, оказавшаяся страшнее любой боли, – скука человека, которому больше нечего хотеть и некого побеждать, ведь все враги давно побеждены и кончились, а вот огонь так и не кончился, и теперь он безжалостно жжёт изнутри, не находя никакого выхода наружу. Эта победа оказалась вовсе не пиром; победа оказалась запертой комнатой без дверей, где очень пусто и очень тихо. Был один приём, который Гермиона прожила от первой до последней минуты, – грандиозный бал, устроенный в честь годовщины их торжества. Огромный зал, свечи, склонённые головы и непрерывная музыка, не дающая тишине заполнить углы. Все боялись Беллатрикс, оттого вокруг неё всегда оставалось пустое пространство в три шага шириной, куда не смел ступить никто: она скользила сквозь толпу в собственном пустом кольце, служившем точной мерой её власти и её одиночества разом. К ней подходили с поклонами, произносили выверенные слова, искали в её лице тень одобрения и уходили, не дождавшись, благодарные уже за то, что отпущены. Беллатрикс стояла среди людей, готовых отдать за неё жизнь из страха, и среди них не находилось ни одного, кто посмотрел бы ей в глаза просто так, на равных, без расчёта и без ужаса. Она ясно это видела, давно это поняв, и в середине праздника в честь её победы вышла на холодную галерею одна; стояла там, глядя в темноту над выжженной страной, а Гермиона, бывшая в ней, чувствовала, как непритворно и привычно ей хочется не быть. Не умереть даже – на смерть нужно желание, а желаний у Беллатрикс не осталось, – а просто перестать; тихо выйти из комнаты, в которую она сама себя замуровала, выиграв всё. *** Имя той женщины Беллатрикс не разрешала себе вспоминать при посторонних. Днём, на приёмах, правила власть, не оставлявшая щелей, но ночами, когда дворец затихал, а огонь под кожей переставал притворяться скукой и становился тем, чем был изначально, – голодом, – Беллатрикс вспоминала. Не нарочно: память приходила сама, как по жестокой традиции приходит боль в старую рану с наступлением холодов. Это было давно, в начале, когда они ещё не победили, когда всё было кровью, риском и восторгом, и Беллатрикс жила тогда на самой своей высокой ноте, чувствуя себя так хорошо, как ни до, ни после. В те годы рядом оказалась женщина, чьего лица Гермиона, проживавшая Беллу, не видела ясно: память Беллы нарочно держала её в полутьме, чтобы было не так больно, высвечивая только отдельное – руки, голос, манеру смеяться запрокинув голову и спор, в котором та ни в чём не уступала Белле. Они были равны, и такое случилось с Беллатрикс лишь раз в жизни – встретить равную себе по температуре, ту, что горит на том же недопустимом жаре и не боится обжечься. Они сошлись мгновенно и страшно, и это не было нежностью; это было узнаванием – встречей двух огней, нашедших друг друга в мире сырых, вечно тлеющих людей. И Беллатрикс сожгла это своими руками, медленно и неотвратимо, год за годом. Она ревновала – к делу той женщины, к её нерушимой свободе, к самой её отдельности, поскольку Беллатрикс не умела любить, не поглощая целиком, а ту нельзя было поглотить. Требуя всего и не вынося отказа, она ставила её перед выбором снова и снова – я или твоя гордость, я или твоя правота, я или твоё право мне возражать, – и каждый раз этот выбор становился оскорблением, тогда как Беллатрикс не прощала оскорблений даже от тех, кого любила. А поверх всего надвигалась война и та густая тьма, которой Беллатрикс служила; тьма, которой та женщина не хотела, видя, куда всё идёт, и зовя её прочь – прямо предложив всё бросить, уйти вдвоём и жить на той же высокой ноте, но жить, а не погружаться во тьму. И Беллатрикс выбрала тьму. Гермиона прожила тот вечер – их последний вечер, единственный, который Белла позволяла себе вспоминать целиком, до слова, стоя друг против друга в комнате с догорающим камином, где женщина сказала всё прямо и без уловок, в чём и заключалась её подлинная равность Белле. Она предложила всё бросить и уйти вдвоём, куда-то на край света, просто жить вместе в их привычном темпе, где Белле не пришлось бы становиться меньше: женщина не просила её гаснуть, она просила её гореть, но только не там, где этот огонь неизбежно выжжет всё, включая их самих. И Беллатрикс – Гермиона физически чувствовала это её телом, изнутри, – хотела сказать «да», всем своим огнём хотела согласиться, но вместо этого произнесла безразличное, режущее, непоправимое: ты просишь меня предать, ты, как и все, в конце концов попросила меня стать удобной, а я верила, что ты одна не попросишь. Это была жестокая ложь, и Беллатрикс знала, что лжёт, ведь женщина просила не удобства, а жизни, – но бросить обвинение оказалось легче, чем уйти за ней следом; уйти значило отпустить тьму, которая брала Беллу целиком, не прося взамен ничего, кроме верности, тогда как женщина брала целиком и просила взамен саму Беллу, живую и способную меняться, чего та не могла дать. Она швырнула обвинение так, как швыряют нож, точно рассчитав удар насмерть, но женщина промолчала: лишь посмотрела долго – Гермиона так и не увидела её лица, спрятанного памятью Беллы в спасительной полутьме, – повернулась и ушла, а дверь за ней закрылась тихо, без стука, и звук этой тихой двери оказался громче всего, что Беллатрикс слышала в жизни до и после. Что с ней сталось потом, книга так и не сказала: Беллатрикс запрещала себе узнавать, а чего не знала Белла, того не могла знать и Гермиона. Быть может, она погибла в войне, которую Беллатрикс выиграла, а может, дожила свой век где-то на краю выжженного ими мира, глухо, не на той ноте, на которой могла бы; Беллатрикс этого не знала. Она просто победила, замерев теперь на вершине своей победы, пока каждую ночь огонь под кожей мучительно вспоминал то единственное место, где он горел не пожирая, а просто горел, – и этого места больше не существовало, и никогда уже не будет, потому что она сама, по своей воле, выбрала, чтобы его не было. Вот чем на самом деле оказалось её величие изнутри: властью над миром, купленной ценой отказа от единственного, что делало этот мир стоящим власти. *** Гермиона вышла из книги резко, сама, не дожидаясь конца, – она научилась чувствовать, когда страница начинает не отпускать, и эта не отпускала особенно цепко, тянула остаться в той ночной комнате, рядом с этим выхолощенным, прибранным отчаянием. Она сидела на полу крыла под ровным светом, и руки её больше не дрожали: она миновала эту стадию, так что теперь её колотило иначе – изнутри, без единого видимого жеста. Это была не жалость; точнее, жалость там тоже была, но далеко не она оказалась главной. Беллатрикс в той книге была страшна, и Гермиона нарочно не позволяла себе об этом забыть, держа перед глазами выжженный мир, подписанные не глядя приговоры и полмира, превращённого в пустую тихую комнату без дверей: это был не оступившийся в любви герой, а женщина, выбравшая тьму над живым человеком и получившая ровно то, за что платила, – и Гермиона не стала делать вид, будто это простительно. Но под жалостью и ужасом таилось третье, жгущее сильнее обоих: Беллатрикс встретилась равная. Однажды в одном из бесчисленных миров огонь нашёл другой огонь – и не сжёг его, и не погас рядом с ним, а просто горел вдвоём на той самой невыносимой температуре, и им было хорошо; такое оказалось возможным, и Гермиона теперь знала это наверняка, прожив эту возможность чужой памятью – короткую, запертую в полутьме, отнятую самой Беллой у себя. И тут Гермиона столкнулась с мыслью, от которой внутренне отшатнулась, впервые признавшись себе, что сама ни за что не дала бы ей выбрать тьму. Это было не отстраненное «жаль ту женщину» и не «как страшно», а пронзительное, эгоистичное «я»: я бы выдержала её температуру, не сбежала и не стала бы ставить ей тот выбор, не звала бы её прочь от неё самой, ведь её нельзя звать прочь, её можно только любить целиком, со всей тьмой и огнём, – и тогда, может быть, тьма не понадобилась бы ей вовсе, будучи нужной Белле лишь затем, чтобы не оставаться одной с тем, чего никто не брал без остатка. Гермиона с силой прижала ладони к лицу, чувствуя, как эта мысль становится чудовищной и сладкой: чудовищной – ведь она примеряла на себя место женщины из выжженного мира, место рядом с той, кто этот мир выжгла; сладкой – ведь впервые за все недели и тысячи прожитых жизней она почувствовала большее, чем тоску наблюдателя, – нечто деятельное, личное, ревнивое: не «как жаль, что у Беллы так вышло», а режущее «со мной у неё вышло бы иначе». И было ещё одно, совсем тихое, что Гермиона постаралась тут же затолкать глубже всего: в том, как Белла вспоминала ту женщину ночами в полутьме, по рукам, голосу и манере не уступать в споре, сквозило нечто, что Гермиона словно бы узнала. Не лицо – лица она по-прежнему не видела, – а что-то в самой форме этой нехватки; будто дыра, оставшаяся в Белле на месте сожжённой любви, имела строгую форму, и форма эта оказалась до странного знакомой. Гермиона почти поняла чьей, но вовремя не дала себе понять, отвернувшись от этого знания так же, как отворачивалась теперь от всего, что подходило слишком близко. Она встала – впервые за долгое время поднявшись сразу, – вернула холодную, тяжёлую книгу о победе обратно на полку, прижав корешок к корешку, и замерла, глядя на бесконечное крыло. Она напряжённо думала о том, что только что прожила самое страшное из всего показанного библиотекой – нечто страшнее утонувшей девочки и всех мыслимых смертей, ведь та девочка хотя бы искренне хотела жить, а целительница хотя бы кого-то спасала; эта же Беллатрикс получила всё просимое лишь затем, чтобы обнаружить, что просила пустоты, и не могла даже раскаяться, поскольку раскаяние требует желания иного, а желать иного она навсегда разучилась в тот вечер, когда за чужой спиной тихо закрылась дверь. Самым страшным оказалось не то, что Белла проиграла, а то, что она выиграла: огонь, не встретивший равного пламени или встретивший и собственными руками оттолкнувший его, в конце концов неизбежно получает весь мир, сжигает его дотла и садится посреди пепла, больше не зная, чего бы ещё захотеть. Где-то здесь, среди этих тысяч, должна была прятаться книга, которую Гермиона ещё не искала вслух, но уже искала всем своим существом: история, в которой Беллатрикс встретилась равная и не была сожжена; где огонь вовремя нашёл огонь и не выбрал вместо него тьму, позволив им гореть вдвоём на той самой невозможной точке так, чтобы им было хорошо, и чтобы это длилось. Гермиона пока не знала, какое имя стоит ли на корешке той книги, но теперь твёрдо знала, что завтра непременно спросит у старика – и спросит уже не «есть ли такая книга», а прямо и сухо: где она.