Прожитые

Гермиона пошла к своей полке. Она откладывала этот визит с первого вечера, бережно обходя её не глядя и торопливо ускоряя шаг, словно сберегая нечто самое последнее; но теперь, зная абсолютно всё, она шла к ней прямо сквозь длинное крыло Беллатрикс, минуя тысячи чужих прожитых жизней, с которыми навсегда простилась, и крыло покорно расступалось перед ней, пока за ним не открылось то, чего она никогда прежде не видела, поскольку попросту не позволяла себе искать – её личный раздел. Она шла долго, и пока мимо неё медленно плыли знакомые корешки – целительница, художница, министр, лавочница с неотправленным письмом, утонувшая девочка, седая женщина, плачущая в рассвете, и та, что победила и сидела посреди мёртвого пепла, – все они навсегда оставались здесь, парадоксально живые в своих мирах, до конца прожитые, прощённые ею и оплаканные; Гермиона проходила мимо них в последний раз, не сворачивая ни к одной, ведь теперь она шла не читать чужое, а писать своё, и выстроенное из её любви огромное крыло молчаливо провожало её блеклым светом, в то время как она кожей чувствовала, что прощается и с ним тоже, осознавая: тот, кто уходит к перу, больше никогда не возвращается к чтению, точно так же, как сытый больше не возвращается к запаху только что испечённого хлеба. Её раздел оказался невелик – это было вовсе не крыло, а скромный стеллаж в несколько полок, и Гермиона, замерев перед ним, с горечью понимала причину его малости: она прожила свою единственную настоящую жизнь, будучи тотально обращённой к Беллатрикс, а не к самой себе, отчего собственных миров видела ничтожно мало, почти не интересуясь тем, какой вообще могла бы стать. Имена на немногочисленных корешках гласили лишь одно – Гермиона Грейнджер, – и их были всего лишь десятки, а не тысячи: Гермиона, ставшая великим учёным, Гермиона, погибшая на войне, не стиравшая память родителям или так и не пошедшая в Отдел тайн и не нашедшая никакой двери; это были жизни, в которых она могла быть кем угодно, счастливой или нет, но в которых совершенно не было её. Сняв наугад одну из книг – историю Гермионы, дожившей до глубокой старости в окружении учеников, увенчанной славой, знаменитой и одинокой, – она жадно прожила её последний вечер, вышла и поставила том обратно, осознав, что эта великая жизнь оказалась пустой: та Гермиона добилась всего, к чему здешняя привыкла стремиться, но в итоге умерла, так ни разу и не узнав того, что познала женщина из книги двух имён над старым каталожным ящиком. Глядя на свой скромный стеллаж, Гермиона поняла по-настоящему страшную вещь: почти во всех существующих мирах она жила точно так же, как здесь, – вечно приберегая себя, достигая карьерных высот и так никого и не встречая, – так что несбывшейся оказалась вовсе не одна её жизнь, а почти все без исключения, кроме той единственной, которую она теперь искала и которую в итоге нашла. Отыскала пусть и не сразу, потому что на корешке, как и положено, стояло лишь одно её имя, и том ничем не выделялся среди прочих Гермион. Однако она узнала его, едва коснувшись переплета, с той же сверхъестественной безошибочностью, с какой узнавала Беллу из тысячи по одному лишь дрожанию свечи: это была та самая жизнь и та самая книга двух имён, но стоявшая здесь, на её полке и под её именем, доказывая, что это была и её книга тоже, и один и тот же мир бережно хранился в библиотеке дважды – там как жизнь Беллатрикс, встретившей Гермиону, а здесь как жизнь Гермионы, встретившей Беллу, образуя одну неразрывную историю с двух сторон одного прозрачного окна. Гермиона сняла её, чувствуя её тепло – такое же, какое источала дверь в первый вечер, как ничто другое в этой библиотеке.   И поняла последнее, чего не понимала до этого.   ***   Та, другая Гермиона, счастлива. И счастлива она вовсе не оттого, что ей крупно повезло с доставшимся миром, – этот мир оказался объективно трудным, изломанным собственной войной и неизбежными потерями, – и не оттого, что Беллатрикс вдруг оказалась лёгкой, поскольку та нигде и никогда не бывала лёгкой; та Гермиона счастлива исключительно оттого, что её наконец-то встретили, узнали над старым каталожным ящиком, бережно держали целиком со всем её невыносимым умом и всей резкостью долгие сорок лет и преданно любили не вопреки тому, какая она есть, а именно за это самое, приняв её абсолютно всю, без малейших вычетов, – и в этом абсолютном принятии она закономерно расцвела в того человека, которым здешняя Гермиона так никогда и не стала: в человека, не приберегающего себя на потом, не живущего вполсилы и не обходящего собственную полку не глядя, ведь они обе оказались счастливы там оттого, что были безусловно приняты, любимы и оттого, что навсегда нашлись. Гермиона неподвижно стояла со своей книгой в руках, и слёзы текли сами по себе, бурно и неостановимо, в точности как в тот день, когда она закрыла этот том впервые, с той лишь жестокой разницей, что теперь это были совершенно иные слёзы: если тогда она горько оплакивала недостижимое книжное счастье, то теперь она оплакивала исключительно себя, здешнюю, навсегда оставшуюся снаружи. Та женщина в книге больше не нуждалась ни в каком оплакивании, оттого что она подлинно жила, любила и просто была, тогда как оплакивать следовало именно ту, что прямо сейчас стоит на полу крыла с чужой книгой в руках и которой в этой реальной жизни уже не встретится абсолютно никто, ведь бесконечность равнодушно промахнулась мимо неё во всех своих вариантах, кроме одного, в который физически невозможно войти. Она медленно поставила свою книгу обратно, прижав корешок к корешку так же идеально ровно, как ставила всё и всегда в те моменты, когда у неё предательски начинали дрожать руки. Она вернула её на полку туда, где той и было законное место, раз уж это была чужая жизнь, прожитая другой женщиной, пусть и носившей её имя, но навсегда оставшейся не её и никогда ей не принадлежавшей, – после чего тяжело отняла руку. Продолжая стоять перед полкой, она думала о том, что вот он, тот самый скрытый смысл, о котором она когда-то вскользь читала в чужих философских трактатах о времени и выборе. Тот самый сокрушительный смысл, ради которого, должно быть, и нельзя никогда показывать человеку все его несбывшиеся жизни: не оттого нельзя, что он банально позавидует лучшей доле, а исключительно оттого, что, воочию увидев хотя бы одну по-настоящему прожитую жизнь, он уже не сумеет вернуться в свою непрожитую. Любая зависть со временем прошла бы, а это чувство не проходило, потому что являлось не поверхностным сравнением, а лишь узнаванием того, как именно надо было жить и что такое подлинная жизнь вообще. И обратно, к привычному недожитому существованию, дороги больше не было. Это навсегда подтверждало давние слова старика о том страшном дне, после которого слово «домой» перестаёт быть словом; и Гермиона, замерев перед своим стеллажом, точно знала, что этот день остался далеко позади, что она не заметила его прихода, как ей и обещали, и что дома у неё нет уже очень долго – ведь дом есть то место, где тебя встретили, а её встретили только в одной книге из всех возможных. *** Гермиона долго стояла перед своим скромным стеллажом, залитым неизменно ровным светом, пока где-то далеко, за всем этим крылом, сидел за столом старик и непрерывно писал свой мир дольше, чем стоят иные миры. Она напряженно думала о последнем выборе. Можно было уйти домой, как старик и предлагал ей в первый вечер, во второй и в каждый последующий: просто выйти в гулкий коридор Отдела тайн, обнаружить дверь позади закрытой и больше никогда её не искать. Можно было наконец ответить Гарри и продолжить жить свою единственную, тусклую и невстреченную жизнь, – тоскуя и помня, но всё-таки живя. Состариться в той крошечной квартире, где подлинной жизни нет, навсегда сохранив знание о том, что где-то существует мир её абсолютного счастья, и никогда не возвращаться к этому знанию, как стараются не возвращаться к незажившей ране; это было вполне возможно, и подавляющее большинство людей делало именно так. Но можно было остаться и не уходить домой уже никогда, навсегда осев здесь, в самой глубине крыла, чтобы взять в руки перо и писать. Больше не читать чужие, чудом прожитые жизни, а по кирпичику строить свою собственную, в которой её наконец-то встретили, выстраивая её строку за строкой вплоть до самой последней буквы. Без остатка отдавать этому письму всё, что только есть – жизнь, время, надежду. Ведь старик так и не дописал, и, возможно, она тоже не допишет, обрекая себя вечно выводить эти строки, как он, любя свой ненаписанный мир больше всего, что у неё когда-либо было. И это было вовсе не спасением, а лишь изматывающим трудом без конца и без всякой гарантии – обетом, безвозвратно отданным тексту, который рискует никогда не стать настоящим. И всё же. Гермиона подумала о доме – о настоящем, подлинном доме, а не о стерильной квартире с фотографией чужих, далёких от неё счастливых людей. О доме, который кропотливо строят двое трудных людей из бесконечных ссор, неизбежных возвращений и распахнутых посреди ночи дверей. О руке, накрывшей ладонь без всякого повода у камина, о тёмной тёплой воде той ночи и о тихом признании «я нашла тебя, и больше мне ничего не нужно было». Всего этого не было нигде в её настоящем мире и уже никогда не будет, но это можно было написать, а если написать по-настоящему глубоко и честно – оно неизбежно станет. Станет где-то так же плотно, как стали все эти миры на бесконечных полках, совершенно неотличимые от прожитых, поскольку прожитое и есть написанное. Она не пошла к двери. Перед тем как навсегда уйти вглубь крыла, она в последний раз прошла мимо стола, и старик медленно поднял голову, даже не спросив, что именно она решила: он видел это по тому, в какую сторону она была теперь обращена всем своим существом, как видел это про всех остальных, кто навсегда переставал искать. В его лице не отразилось ни проблеска радости, ни тени горя, там застыло лишь бездонное выражение, которому Гермиона так и не смогла подобрать названия за все эти недели. — Я остаюсь, — сказала Гермиона. — Я буду писать. — Я знаю, — отозвался старик. — Я знал в первый вечер, когда вы положили ладонь на дверь. — Вы могли бы отговорить меня. По-настоящему. Или вы сейчас лжёте? — Мог бы, —  согласился он. — Я отговорил многих из тех, кого ещё можно было отговорить, но вас нельзя было уже тогда: отговаривать того, кто навсегда перестал искать дорогу домой, – это всё равно что уговаривать реку потечь обратно. — Он чуть наклонил голову. — Идите; в самой глубине есть пустые полки, и их хватит. Их всегда хватает. — Вы будете рядом? — Я буду за своим столом, — ответил старик. — Я всегда нахожусь за своим столом, так что если устанете – приходите. Но вы не устанете, ведь те, кто доходит до пера, больше не устают; в этом кроется и великая беда, и единственное спасение, и я сам давно уже не различаю, что из них что. Гермиона молча кивнула и пошла мимо него, навсегда повернувшись спиной к выходу, к длинному коридору, к Отделу тайн, к Гарри и ко всей своей жизни. Она шла вглубь, туда, где огромное крыло Беллатрикс незаметно переходило в неисследованную тьму пустых полок, где ещё никто не ходил и где можно было просто сесть на пол среди бескрайнего ненаписанного и начать. Тусклый, бестеневой свет преданно шёл вместе с ней, пока где-то там, далеко снаружи, Гарри в последний раз стучал в её дверь, которая уже никогда не откроется; он не дождётся ответа и уйдёт, даже не зная, что прощается навсегда, и будет потом всю оставшуюся жизнь думать, что потерял её, так и не узнав, что она ушла именно туда, где только и была возможна. Гермиона шла дальше. Она нашла своё место далеко впереди, в тишине среди пустых полок, терпеливо ждавших, чтобы их наконец заполнили, и опустилась на пол. В руке у неё невесть откуда оказалось перо, которое она не помнила, как взяла, а на коленях лежал чистый лист, призрачно белевший в этом ровном свете; она не знала наверняка, выйдет ли у неё задуманное, ведь старик так ничего и не подтвердил. Она в последний раз помедлила над чистым листом – в точности как медлила над тёплой дверью в свой самый первый вечер, как замирала над книгой двух имён и над всем тем, что панически боялась потерять и всё-таки неизбежно теряла. Она до конца знала подлинную цену тому, что собиралась сейчас сделать: знала, что это вовсе не путь к счастью, а добровольный отказ от всего, что счастьем никогда не являлось – от лондонской квартиры, от вечно приберегаемой себя и от той единственной жизни, в которой её так и не встретила Белла. Она понимала, что, возможно, будет писать эту историю вечно. Понимала, что та, кого она сейчас напишет, – другая Гермиона, счастливая и наконец встреченная, – никогда в жизни не узнает, чьей именно кровью за неё заплачено, точно так же, как не знает о ней та женщина из той самой книги на полке Беллы. И понимала, что без остатка отдаёт себя ради чужого счастья, пусть и носящего её собственное имя, не оставляя себе даже крошечной памяти о принесенной жертве; ведь, целиком и полностью уйдя в письмо, она навсегда перестанет помнить, что когда-то была здесь и делала этот выбор. И всё же это было лучшее, на что она вообще оказалась способна в этой жизни: не существовать вполсилы, а до последней капли отдать всю свою мощь чему-то одному, выбирая гореть, а не просто тлеть. Она наконец-то осознала, чему именно так завидовала в Беллатрикс все эти долгие месяцы – вовсе не её судьбе, а её запредельной температуре; и вот теперь ей самой дали возможность гореть на той же самой, невозможной высоте, и она не отступила. Она точно знала, с чего именно следует начать, – знала это всем своим существом, с той же живой уверенностью, с какой мгновенно узнавала Беллу из тысячи других, – и, поднеся перо к бумаге, отдала ему первую каплю того, что было у неё вместо крови, и написала. *** Она написала о том, как женщина сидит на полу в самой глубине Отдела тайн, в той скрытой секции, которой никогда не существовало на официальных планах, и непрерывно пишет книгу; перо зажато в её руке, перед ней белеет чистый лист, залитый бестеневым светом, и она пишет о самой себе, пишущей прямо сейчас, досконально фиксируя ту самую секунду, в которой сидит. От этого её строка причудливо загибается, подобно коридору, выводящему в никуда, и Гермиона, безостановочно ведя перо, окончательно перестаёт понимать, где кончается она сама, сидящая на полу, и где начинается она же, только написанная. Теперь это была одна и та же женщина: их всегда было две – одна на полу, а другая на бумаге, – но теперь их стало невозможно различить. Она пишет дальше, выводя на бумаге, как в секцию кто-то бесшумно входит, и раздаются шаги. Гермиона намеренно не поднимает головы, зная, что делать этого категорически нельзя, ведь стоит ей только взглянуть, как немедленно окажется, что там никого нет, и что это просто гулкая тишина библиотеки на мгновение приняла форму человеческих шагов. Поэтому она упрямо ведёт перо, пишет эти шаги всё ближе и ближе, пишет чужую тень, внезапно упавшую на её белый лист, и пишет голос – низкий, резкий, наполненный тем самым обжигающим огнём, от которого обычно шарахаются все остальные. — Что вы здесь делаете? Эта секция закрыта. Гермиона пишет свой ответ, всё так же не поднимая головы: я знаю, я как раз и пишу про то, что сюда нельзя; садитесь. И женщина послушно садится, пока Гермиона старательно выводит буквами, как именно она опускается рядом на пол, выводит тёплое дерево полок у них за спинами, тяжёлые складки её мантии и то, как Белла – её зовут Белла, ведь Гермиона только что это написала, а значит, так оно и есть в действительности, – наклоняется и заглядывает в лист прямо через её плечо, чтобы прочесть вслух последнюю строку, ту самую, которую Гермиона дописывает сейчас, в это самое ускользающее мгновение: «и женщина заглянула в лист через её плечо и прочла вслух последнюю строку». Белла мгновенно замолкает. Гермиона перестаёт писать. Между ними больше нет ни бумажной страницы, ни холодного пола, ни Отдела тайн, ни самой библиотеки вне времени – не осталось ничего, что могло бы хоть как-то разделять написанное и прожитое, потому что это уже давно слилось воедино. Гермиона наконец-то поднимает голову и видит, что Белла действительно рядом, живая и тёплая; она настоящая ровно настолько, насколько настоящими были огрубевшие руки шорника, ледяная вода, в которой тонула девочка, и те сорок лет, что физически отложились в её собственном теле, – то есть настоящая до такой степени, что больше не нужно ни о чём спрашивать. Где-то немыслимо далеко, в том оставленном мире, которого Гермиона уже совершенно не помнит, Гарри всё ещё глухо стучит в закрытую дверь, а где-то в глубине крыла старик за своим столом всё так же ведёт свою бесконечную строку. Но здесь, сидя на полу, женщина опускает перо, поворачивается к той, кого писала всю свою жизнь, и впервые ни о чём не спрашивает. — Я тебя нашла, — говорит Беллатрикс. Гермиона аккуратно дописывает: «— Я тебя нашла, — говорит Беллатрикс». И больше не пишет ничего.