Казнить нельзя помиловать

Утро следующего дня было серым и промозглым. Небо, затянутое свинцовыми тучами, давило на землю. Стоя перед зеркалом в ванной наверху, он долго смотрел на своё отражение. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени. Он плеснул в лицо ледяной водой, но это не принесло облегчения. Сегодня он должен быть сильным. Он должен похоронить её. Их. Церемония была короткой и безмолвной. Гроб жены стоял закрытый. Священник говорил какие-то слова о вечном покое и милосердии, но Джек не слышал их. В его ушах стоял лишь глухой стук земли о крышку гроба. Он бросил горсть земли в могилу, и комья глухо ударились о дерево. Люди подходили с соболезнованиями, жали ему руку. Он кивал, что-то отвечал, но внутри была лишь звенящая пустота и глухая, всепоглощающая злость. Она убила их обоих. А он… Он убьёт в ней человека. Когда все разошлись, оставив его одного у свежего холмика, Джек не почувствовал облегчения. Наоборот, тишина стала невыносимой. Он вернулся в пустой дом. Дом, который больше не был его крепостью. Каждая вещь здесь кричала о ней. Он нашёл початую бутылку виски на кухне. Первый стакан обжёг горло и немного притупил боль. Второй — согрел изнутри. Третий… третий смыл остатки самоконтроля. Он пил не для того, чтобы забыть. Он пил, чтобы не чувствовать. Мир поплыл. Горе смешалось с яростью и отчаянной потребностью. Образы путались: лицо жены в гробу и мокрые волосы Эшли; холодная земля и тепло её тела в его руках. Ему нужно было это прекратить. Нужно было вернуть себе власть над реальностью. Он схватил бутылку и, пошатываясь, спустился в подвал. Тусклая лампочка под потолком давала достаточно света, чтобы видеть очертания предметов. Он остановился в дверях. — Ты… — его голос был хриплым от выпитого. Он сделал шаг внутрь, пошатнулся и едва удержал равновесие. — Я всё потерял из-за тебя! А ты… ты живёшь. Ты дышишь нашим воздухом! Он подошёл ближе к матрасу, на котором она сжалась в комок, прижавшись к стене. От него разило алкоголем и отчаянием. — Сука! Джек пнул матрас ногой, заставив её вздрогнуть. Он сделал ещё глоток прямо из горлышка и с грохотом бросил бутылку на пол рядом с ней. — Сегодня я похоронил свою семью. А ты… ты здесь. И я не знаю, что с тобой делать дальше! — он схватился руками за голову, словно она раскалывалась. — Я не знаю… Я хочу… я не знаю, чего я хочу! Он рухнул на колени перед ней так близко, что она могла чувствовать жар его тела и запах спиртного. Его лицо исказилось гримасой боли и безумия. — Скажи мне! — прорычал он ей в лицо. — Скажи мне хоть что-нибудь! Оправдайся! Или умоляй! Сделай хоть что-то! Джек упёрся ладонями в матрас и сидел так несколько минут. Затем он поднял взгляд и посмотрел на неё исподлобья. От этого взгляда всё внутри Эшли похолодело. Джек схватил её под колени и притянул к себе. Она вскрикнула, ударившись спиной о матрас. Его руки, грубые и горячие, сжали её бёдра, вдавливая в тощий матрас. — Ты хоть понимаешь? — прохрипел он, нависая сверху. Его дыхание обжигало ей лицо. Эшли не могла вырваться. Она замерла под ним, чувствуя, как дрожит его тело. Мир для неё сузился до узкой точки — его искажённого лица в нескольких дюймах от её собственного. Она чувствовала запах земли с кладбища, въевшийся в его одежду, и густой, удушливый дух дешёвого виски из его рта. Его рука скользнула по внутренней стороне её бедра и добралась до шнурка на поясе спортивок. — Ты лишила меня всего, — прошептал он, его голос дрожал, — всего, что я любил. — Он наклонился ниже, его губы почти касались её. Эшли закрыла глаза от этого медленного, мучительного наступления. Она чувствовала, как по её телу пробегает дрожь, не от страха, а от какого-то иррационального, неосознанного отклика на его отчаяние. Его дыхание стало более частым, рваным. Он тяжело дышал, склонившись над ней, словно готовясь обрушить на неё всю свою боль одним натиском. — Да чтоб тебя… Чёрт… — он дёргал запутавшийся шнурок, начиная раздражаться. Эшли распахнула глаза и охнула, когда его стояк, выпирающий сквозь ткань брюк, коснулся её промежности. Джек вдруг вздрогнул. В её глазах он увидел своё отражение. Чудовище. В то же мгновение наваждение схлынуло, оставив после себя лишь ледяную пустоту и всепоглощающее отвращение к самому себе. — Нет… — прохрипел он, но это было обращено не к ней. Джек резко поднялся и отшатнулся от Эшли как от прокажённой. Его дыхание сбилось, превратившись в судорожные хрипы. Он смотрел на неё с ненавистью, но эта ненависть была не за то, что она сделала, а за то, кем он стал рядом с ней. — Ты… ты мерзкая тварь, — прошипел он, и каждое слово сочилось ядом. — Ты отравляешь всё вокруг себя. Молись всем богам, которых знаешь, чтобы я протрезвел раньше, чем решу вернуться. Направляясь к выходу, Джек схватил с пола пустую бутылку и с размаху швырнул её в стену напротив. Стекло разлетелось вдребезги, осыпав осколками всё вокруг. Дверь с грохотом захлопнулась. Щёлкнул замок, отсекая её от звука его тяжёлых удаляющихся шагов. Сердце Эшли колотилось где-то в горле, а тело сковал парализующий ужас. Но вместе с ним пришло и другое чувство — омерзение. Оно было липким и холодным, оно обволакивало кожу, которая всё ещё помнила его прикосновения. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и уткнулась лицом, пытаясь стереть с себя этот день и его запах, который, казалось, впитался во всё вокруг.

***

Наступившее утро встретило Джека чугунной головой и привкусом меди во рту. Он лежал на полу в гостиной, не дойдя до кровати. В помещении стоял густой, застоявшийся запах перегара. Джек с трудом разлепил веки. Потолок плыл перед глазами, но он не пытался сфокусировать взгляд. Он просто смотрел в одну точку, пытаясь собрать воедино осколки вчерашнего дня. Память возвращалась урывками, и каждый такой фрагмент бил наотмашь, словно удар хлыста. Он сел, обхватив голову руками. Волосы были сальными и спутанными. Его трясло. Не от холода или похмелья, а от отвращения к самому себе, которое сегодня было кристально ясным, незамутнённым алкоголем. Он сам поставил себя на один уровень с тем, кого презирал. Как теперь с ней быть? Этот вопрос сверлил мозг тупой иглой. Он не мог её отпустить — это означало бы признать поражение, вынести свой позор на суд других. Но и держать её там, внизу, он тоже больше не мог. Каждый раз, спускаясь по ступеням, он будет видеть не заложницу, а зеркало, отражающее его собственную гниль. Он хотел власти. Хотел контроля над реальностью, которая рухнула в одночасье. И вчера он понял страшную вещь: у него нет контроля даже над самим собой. Он — такой же пленник ситуации, как и она. Только его тюрьма — это его собственное искалеченное сознание. Джек медленно поднялся на ноги. Тело слушалось плохо. Он должен был спуститься к ней. Должен был посмотреть ей в глаза и… что? Извиниться? Смешно. Убить? Он больше не был уверен, что сможет это сделать хладнокровно. Вчерашний порыв был продиктован яростью и горем, но сегодня осталась лишь усталость и липкий стыд. Каждый шаг к двери в подвал давался ему с невероятным трудом. Он остановился на верхней ступеньке, глядя в темноту. Там, внизу, была живая душа. И она была свидетельницей его окончательного падения. Он не знал, что ей сказать. Он не знал, как теперь смотреть на неё, не видя в ней катализатора своего собственного распада. Джек медленно потянул на себя дверь. Скрип петель показался ему оглушительным. Он сделал шаг вниз, в полумрак. Эшли не спала. Она уже научилась различать скрип половиц наверху, отделяя обычные звуки дома от шагов Джека. Звук открывающейся двери отозвался в ней привычным спазмом ужаса. Эшли замерла, вслушиваясь в медленные, тяжелые шаги по лестнице. В них не было привычной пружинистой злобы. Это была поступь смертельно уставшего человека. Она сжалась ещё сильнее, превратившись в маленький комок нервов. Каждый его шаг вниз отдавался глухим стуком её собственного сердца. Эшли перестала дышать. Её глаза привыкли к темноте настолько, что она могла разглядеть его сгорбленную фигуру. Он стоял там долго, просто глядя в пустоту перед собой. Он сделал этот последний шаг вниз. Скрипнула последняя ступенька. Джек не смотрел на неё прямо, его взгляд блуждал по стенам, по полу, избегая матраса, на котором она лежала. Но Эшли знала: он видит её. Чувствует её страх так же отчётливо, как она чувствует запах его перегара. Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанными словами. Джек издал хриплый выдох полного поражения. Этот звук парализовал Эшли больше, чем любой крик. Она видела лицо своего мучителя, и впервые это лицо выглядело не угрожающе, а жалко. Внутри неё боролись два чувства. Первое — инстинктивное желание броситься на него, ударить, воспользоваться его слабостью. Но второе чувство оказалось сильнее. Вместо ненависти внутри поднялась ледяная, звенящая пустота. Ей стало всё равно. Она была дико голодна и слабее его физически. Эшли продолжала молча смотреть на него из темноты. Она не произнесла ни слова, не шевельнулась. Просто ждала. Вдруг ужасная догадка пронзила мозг как стрела. Он пришёл, чтобы избавиться от неё. Избавиться от единственного свидетеля своего падения. Эшли сделала осторожное движение, двинувшись на матрасе в его сторону. Она спустила босые ноги на ледяной бетонный пол, заставив себя не вздрогнуть. Её голос, когда она заговорила, был хриплым от долгого молчания и сырости: — Мистер… Он дёрнулся и резко вскинул голову. В темноте его глаза блеснули диким, затравленным блеском. Он смотрел на неё так, будто забыл о её существовании, а теперь увидел призрака. Но Эшли не дала ему времени опомниться. Слова полились потоком, продиктованным инстинктом самосохранения. — Вы мне не поверите, но я знаю, как вам тяжело. Эшли поднялась, голова закружилась от слабости. — И я могу быть полезной, правда. То, что вы держите меня здесь, вам не поможет. Зато я могу помочь. — Ты? Помочь? — Да! Да… Я могу помогать по дому, по хозяйству. Джек слушал её, и его лицо каменело. Первоначальная неловкость сменилась маской холодного недоверия. Когда она наконец замолчала, он медленно шагнул к ней. Его взгляд был тяжёлым, изучающим, словно он пытался заглянуть ей прямо в душу и найти там скрытый мотив. — Совсем меня за идиота держишь? — Мистер… — Джек! — рявкнул он, заставив Эшли вздрогнуть. — Джек. Я просто хочу выйти отсюда. Мне холодно и я очень голодна. — Твоё пребывание здесь и не должно быть комфортным. Я тебя не на курорт привёл. — Пожалуйста, я… — Заткнись, — он прижал ладонь к раскладывающейся голове. — Просто закрой свой рот и вернись на место. Эшли не сдвинулась с места. В наступившей тишине было слышно только их дыхание: его — тяжёлое, прерывистое, и её — частое, поверхностное. — Со слухом проблемы? Он медленно опустил руку и сделал ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до опасного минимума. Эшли пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо. «А он красив». Даже сквозь пелену животного страха эта мысль ударила Эшли под дых. Это было абсурдно, дико, почти кощунственно — замечать подобное сейчас, когда её жизнь висела на волоске. Но человеческий мозг устроен странно: он цепляется за детали, чтобы не сойти с ума от ужаса. Джек выглядел неопрятно. От него пахло потом и алкоголем. Его одежда была мятой и испачканной, а волосы — спутанными и лохматыми. Он выглядел как человек, который неделями жил в лесу или скрывался по заброшенным домам. И всё же… даже сквозь это проступали черты, которые невозможно было игнорировать. У него были широкие плечи и тяжёлая, но пропорциональная фигура человека, привыкшего к физическому труду. Даже его неторопливые движения выдавали скрытую мощь. А лицо… Она видела чёткую линию челюсти, покрытую тёмной щетиной, и прямой нос со слегка искривлённой переносицей — след старого перелома, придававший ему суровости. Но главное — глаза. В них бушевала буря: затравленность, ярость, безумие. Они горели диким блеском, который одновременно отталкивал и завораживал. Это были глаза хищника, загнанного в угол, готового на всё ради выживания. Эшли поймала себя на мысли, что если бы встретила такого мужчину при других обстоятельствах — может быть, в баре или просто на улице, — он бы привлёк её внимание. Она бы подумала, что это тот самый «плохой парень», о которых предупреждают подруги, но чей запретный шарм так манит. Мысль обожгла стыдом. Какая разница, красив её тюремщик или нет? Он держал её в сыром подвале, морил голодом и угрожал ей. Красота лишь делала его более страшным монстром, потому что доказывала: зло не всегда выглядит уродливым. Иногда оно носит маску из правильных черт лица и смотрит на тебя пронзительными, полными безумия глазами. — Ты думаешь, я не вижу твоей игры? — его голос упал до шёпота. — Думаешь, если будешь лебезить и строить из себя помощницу, я размякну? Он протянул руку и грубо схватил её за щёки длинными, холодными пальцами, больно сжав их. Эшли дёрнулась, пытаясь вырваться, но его хватка была железной. — Нет… пожалуйста… — выдохнула она, чувствуя, как паника ледяными когтями сжимает горло. Джек проигнорировал её мольбу. Он наклонился так близко, что она затаила дыхание. — Запомни одно правило, Эшли, — тихо произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Не пытайся меня одурачить или перехитрить. Он резко отпустил её. Не говоря больше ни слова, Джек развернулся и направился к лестнице, ведущей наверх. Он взялся за ручку двери, но окрик Эшли его остановил. — Я хочу есть! Пожалуйста… — Вернись на матрас. И молчи. Если услышу хоть звук до моего возвращения, пожалеешь. Несколько секунд Эшли стояла неподвижно, а затем ноги сами подкосились. Она рухнула обратно на тонкий матрас и беззвучно заплакала, сотрясаясь всем телом. Слёзы текли по грязным щекам, смешиваясь с пылью подвала.