Казнить нельзя помиловать

Сколько времени прошло, Эшли не знала. В этом бетонном мешке минуты растягивались в часы, а часы — в вечность. Она лежала на спине и смотрела в потолок. Слёзы давно высохли, оставив на щеках солёные дорожки. Звук открывающегося замка показался ей похожим на скрежет когтей по стеклу. Она повернула голову на звук. Дверь со скрипом отворилась и включившийся яркий свет больно резанул по глазам, привыкшим к полумраку. Эшли зажмурилась, прикрывая лицо рукой. Когда она наконец заставила себя приоткрыть глаза, то сначала увидела его ноги. На нём больше не было грязных ботинок и мятых брюк. Вместо этого — чистые потёртные джинсы и кроссовки. Её взгляд медленно пополз выше. Его торс был скрыт простой чёрной футболкой, которая плотно облегала развитые мышцы плеч и очевидный пресс. От него пахло теперь иначе: терпким гелем для душа, стиральным порошком и лосьоном после бритья. Мокрые после душа волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и подчёркивая хищный изгиб бровей. Но самое главное изменение коснулось его лица. Дикий блеск в глазах исчез. Теперь они смотрели холодно, расчётливо и абсолютно трезво. Эшли прищурилась. Безумца можно понять, им движут эмоции. Холодного стратега — никогда. Он молча подошёл и поставил на пол простую железную миску. Эшли приподнялась на локте, не веря своим глазам. Из миски поднимался пар, разнося по подвалу густой, мясной аромат. Рядом с ней он положил помятую алюминиевую ложку. — Ешь, — приказал он. Эшли замерла, с сомнением глядя то на еду, то на него. Её желудок болезненно сжался от голода, рот наполнился слюной. Джек заметил её нерешительность. Уголок его губ едва заметно дёрнулся в подобии презрительной ухмылки. — Я не отравлю тебя. Пока не отравлю. Слово «пока» заставило горький ком подкатить к горлу. Эшли резко села, согнувшись пополам в приступе рвоты. Из её желудка извергалась порция желчи в перемешку с желудочным соком, оставив на полу дурно пахнущую лужицу. Посидев так пару минут, она схватила миску трясущимися руками, обжигаясь о горячее содержимое, и, прижавшись спиной к стене, начала есть. Это было обычное рагу — картошка, овощи и куски тушёного мяса. Но ничего вкуснее она в жизни не пробовала. Эшли глотала пищу жадно, почти не жуя, давясь и икая. — Не торопись, хуже сделаешь. Эшли с трудом заставила себя замедлиться. Она подняла на него воспалённые глаза. Джек не смотрел на неё. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди. Закончив с едой, Эшли отставила миску и поджала под себя ноги. Бетонный пол вытягивал тепло из её тела. — Спасибо, — прошептала она, чувствуя, как слипаются глаза. Джек не ответил, лишь слегка поведя плечом. От смотрел как Эшли укладывается на матрасе в позу эмбриона, чтобы было теплее. — Спи пока, а я придумаю, что с тобой дальше делать. Джек поднял с пола миску и ложку, оставляя Эшли снова одну. Джек спустился вниз, когда за узким окошком под потолком сгустились сумерки. Он подошёл к матрасу и остановился. Эшли лежала в той же позе, в какой он её оставил. Слишком неподвижно. Слишком тихо. Даже её дыхание, казалось, стало поверхностным. — Эй, — бросил он, ожидая ответа. Тишина. Он раздражённо вздохнул и пнул край матраса носком кроссовка. Тело девушки не шелохнулось. — Это что, забастовка? Такая благодарность за мою доброту? Джек протянул руку и грубо коснулся её плеча, намереваясь встряхнуть. Он нахмурился. Кожа под его ладонью пылала, и это чувствовалось даже через футболку. Он выругался сквозь зубы, длинно и грязно. Проклятая девчонка. Только этого ему не хватало. Лихорадка — это слабость, это беспомощность, это необходимость в уходе. Это проблема. — Чёрт бы тебя побрал, — прорычал он, выпрямляясь. — Рано тебе умирать. Ещё рано. Джек нагнулся и одним резким движением поднял Эшли на руки. Её тело безвольно обвисло, голова запрокинулась назад. Она была горячей и пугающе лёгкой. Джек поднялся по лестнице, пинком распахнул дверь в дом и направился в гостевую комнату — ту самую, которая ей совсем не предназначалась. Он бросил её на широкую кровать так, словно она была мешком с картошкой. Эшли издала тихий, жалобный стон, но в сознание не пришла. Её кожа была сухой и раскалённой, дыхание — частым и прерывистым. Она начала бредить. — …воды… пожалуйста… — шептала она, не открывая глаз. — Так холодно… Мама? Грег? При упоминании его имени Джек поморщился. — Их здесь нет, — бросил он, но она его не слышала. Эшли заметалась по подушке. Её сознание путалось, реальность смешивалась с кошмарами. — Не надо… не трогай меня… — простонала она, отшатываясь от невидимой угрозы в своём бреду. Джек смотрел на неё с нескрываемым отвращением и злостью. Эта ситуация бесила его до дрожи. Он не подписывался на роль грёбаного доктора. — Проклятье! — он с силой провёл ладонью по лицу. Ему придётся это сделать. Придётся возиться с ней, пока жар не спадёт. Он развернулся и вышел из комнаты, направляясь в ванную за аптечкой и холодной водой. За его спиной Эшли свернулась калачиком, её тело сотрясала крупная дрожь. Она снова что-то неразборчиво пробормотала и затихла, провалившись в глубокий, лихорадочный сон. А Джек уже гремел ящиками в ванной, проклиная всё на свете и готовя всё необходимое для того, что он считал пустой тратой времени и ресурсов. Джек вернулся в гостевую, неся в руках аптечку, таз с холодной водой и несколько чистых полотенец. Он с грохотом поставил всё это на прикроватную тумбочку, словно вымещая на мебели своё раздражение. Комната наполнилась запахом медикаментов. Эшли теперь лежала на спине. Её волосы разметались по подушке. —… прошу… сними это с меня… сними… Джек скрипнул зубами. — Чтоб тебя… — процедил он сквозь зубы. Ему придётся это сделать. Придётся играть роль чёртовой сиделки. Он намочил полотенце в холодной воде и с излишней силой приложил его к её лбу. Эшли дёрнулась, пытаясь отвернуться, но была слишком слаба. Он методично протёр ей лицо и шею, чувствуя, как обжигает пальцы её кожа. Это не помогало. Жар не спадал. — Лежи тут и не вздумай сдохнуть, — бросил он в пустоту, зная, что она его не слышит. Джек вышел из дома, накинув старую куртку. На улице уже пахло вечерней сыростью и прелой листвой. Он направился к дальнему амбару — приземистому строению из тёмного дерева, стоявшему на краю участка. Внутри амбара пахло сеном и комбикормом. В полумраке он прошёл мимо насестов в самый конец. Там, в небольшом загоне, копошились несколько откормленных бройлеров. — Иди сюда, — буркнул он, ловко хватая одну из птиц. Курица возмущённо закудахтала, но Джек действовал быстро и безжалостно. Он свернул ей шею одним резким движением — привычное дело, которое сейчас вызывало лишь раздражение. Через пять минут он уже шагал обратно к дому, держа за ноги обмякшую тушку. Зайдя на кухню, он швырнул курицу в раковину и включил воду. Движения были резкими, отрывистыми. Он ненавидел эту возню. — Куриный бульон, — бормотал он себе под нос, яростно ощипывая перья. — Должен помочь… Вода в большой кастрюле закипела. Джек бросил туда ощипанную тушку, добавил горсть соли, пару лавровых листьев и целую луковицу прямо в шелухе — для цвета. Он убавил огонь до минимума и накрыл кастрюлю крышкой. Теперь оставалось только ждать. Он посмотрел в сторону гостевой комнаты. Оттуда не доносилось ни звука. — Надеюсь, ты оценишь это, когда очнёшься, — сказал он кастрюле с бульоном так, будто она могла ему ответить. Он вернулся к Эшли. Она лежала всё так же неподвижно, но теперь дышала чуть ровнее после холодного компресса. Джек сел в кресло, скрестил руки на груди и уставился в стену невидящим взглядом, слушая тихое тиканье часов и ненавидя её. Ненавидя себя. И всё вокруг. Раздавшийся звук входящего вызова на сотовом заставил его дёрнуться. — Вот же… Он посмотрел на экран и недовольно скривился. Брат. Его родной брат, который не нашёл времени, чтобы приехать и проводить Клэр в последний путь. Брат, который был полной его противоположностью. У него даже имя было благородное. Александр. Он носил идеально скроенные костюмы от Бриони, пах дорогим одеколоном и успехом. Его жизнь была расписана по минутам: утренний эспрессо в лобби отеля перед сделкой на миллиард, обед с партнёрами, вечерняя опера. Он строил империи из цифр и бетона. Холодный стратег. Расчётливый ублюдок. Джек несколько секунд смотрел на светящийся экран, где высвечивалось имя «Александр». Палец завис над кнопкой сброса. Он не хотел говорить. Не сейчас. Не с ним. Но что-то внутри — упрямство или желание выплеснуть накопившуюся желчь — заставило его нажать на приём. Он поднёс телефон к уху. — Что тебе нужно? — грубо спросил он. — И тебе привет. Голос был ровным, спокойным, без единой нотки вины или сожаления. Именно это спокойствие и стало последней каплей. Ярость, которую он так долго сдерживал, нашла идеальную мишень. — Привет? Привет?! — Я звонил тебе вчера… — Звонил?! — Джек рявкнул так, что Эшли во сне беспокойно шевельнулась. Он тут же понизил голос до яростного шёпота, который был страшнее крика. — Тебе не нужно было мне звонить. Тебе нужно было сесть в свой чёртов самолёт, прилететь и встать рядом со мной. Или ты думал, что похороны можно перенести, если они не вписываются в твоё расписание? Джек встал с кресла и подошёл к окну, сжимая телефон с такой силой, словно намереваясь его раздавить. — Джек… — Послушай меня внимательно, братец, — процедил он, глядя в темноту. — Мне плевать на твои оправдания. Плевать на твой график. Ты бросил меня. Когда мне было хуже всего, когда земля уходила из-под ног, тебя не было рядом. Так что не звони мне сейчас, чтобы справиться о моём здоровье. Я в порядке. Настолько в порядке, насколько может быть человек в подобной ситуации. Он замолчал, тяжело дыша в трубку. Ответом ему была тишина. Александр обдумывал ответ, взвешивая каждое слово, как делал всегда. — Хорошо, Джек, — наконец раздался холодный, отстранённый голос брата. — Ты прав. Я поступил как урод. — Удивительно, что ты это признаёшь. — Слушай, я… Мне правда жаль. Я приеду на днях. Джек обернулся через плечо, бросив взгляд на Эшли. — Не сто́ит. В ближайшее время мне будет не до тебя. — Что ж. Тогда… пока? Не удостоив брата ответом, он нажал на сброс. Тишина вернулась, став ещё более оглушительной. Джек стоял, уперевшись лбом в холодное стекло, и чувствовал, как ненависть к брату смешивается с чёрной тоской по нему. Он развернулся и пошёл обратно к кастрюле с бульоном. Он выключил плиту под кастрюлей и процедил бульон. От терпкого запаха курицы и лаврового листа немного прояснилось в голове. Он налил горячий отвар в кружку и вернулся в комнату. Сев обратно в кресло, он бесцеремонно приподнял голову Эшли одной рукой и поднёс кружку к её губам. — Пей, — приказал он жёстко. — Давай же. Ты должна это выпить, чтобы я мог наконец заняться своими делами. Его голос был лишён сочувствия, но рука, поддерживающая её затылок, была неожиданно бережной. Эшли с трудом приоткрыла глаза. Почувствовав приятный аромат, она потянулась к кружке губами, но тут же отстранилась. — С-с. — Что, горячо? Подожди. Он несколько раз подул в кружку, пока температура не стала приемлемой. — И вот ещё, — он засунул таблетку аспирина ей в рот и снова поднёс кружку к губам. Эшли сделала осторожный глоток, морщась от вкуса лекарства. Тепло разлилось по её горлу, принося с собой слабое облегчение. Она выпила ещё немного, прежде чем бессильно откинуться обратно на подушку. Её веки снова потяжелели. Джек отставил полупустую кружку на столик рядом. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде всё ещё читалась злость, но теперь она была смешана с усталостью и странным чувством ответственности, которое он сам себе навязал. — Спи, — прошептал он едва слышно. В его голосе не было ни капли нежности. — Ты ещё не заплатила и половины своего долга. Он встал с кресла, чувствуя, как болят мышцы. Подошёл к окну, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Вот бы уехать. Прямо сейчас. Оставить девчонку здесь и отправиться туда, где даже воспоминания его не достанут. Например, на северное побережье, в старый рыбацкий домик, который достался ему от деда. Там только ветер, шум прибоя и никого вокруг. Джек вернулся к креслу и рухнул в него, вытянув ноги. Он закрыл глаза, прислушиваясь к звукам ночи. Ненависть к Эшли никуда не делась, но она словно кристаллизовалась, превратившись в твёрдый, холодный ком где-то внутри, который ощущался как инородное тело. Он просидел так долго, борясь со сном и собственными демонами. Пока наконец, сдавшись, не позволил голове упасть на подголовник. Сон накрыл его тяжёлым, беспокойным саваном.