Личный император-Варвара

Часть первая. Час Дракона. Комната для слуг Комната для слуг располагалась за тонкой бамбуковой перегородкой в западной части императорской спальни. Когда-то здесь держали ночные горшки и запасные одеяла. Потом — поставили циновку для дежурного евнуха, который должен был приносить чай по первому требованию. Потом — забыли о существовании этого угла, как забывают о старых вещах, которые уже не нужны, но выбросить жалко. Теперь здесь предстояло жить варвару. Кедамоно стоял посреди комнаты и осматривался. Площадь — три шага в длину, два в ширину. Стены из некрашеного дерева, потемневшего от времени и копоти масляных ламп. Пол каменный, холодный, с выщербленной плиткой в углу, где, должно быть, когда-то пролили кислоту — или кровь. Окно — маленькое, под самым потолком, размером с две сложенные ладони, закрытое рисовой бумагой, пожелтевшей от старости. Через бумагу пробивался мутный свет — солнце уже клонилось к закату, и в комнате было сумрачно, как в могиле. У стены — циновка. Тонкая, соломенная, с протёртыми краями и тёмным пятном в углу. Ни подушки. Ни одеяла. Ни даже простыни. — Это всё? — спросил Кедамоно, не оборачиваясь. Евнух Ли, начальник внутренних покоев, стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу. Ему было далеко за пятьдесят — лицо в морщинах, как печёное яблоко, руки тонкие, унизанные медными перстнями, голос высокий, скрипучий, как несмазанная дверная петля. Он служил во дворце тридцать лет и видел многое, но такого — чтобы варвара селили в трёх шагах от императорской постели — ещё не видел никогда. — Всё, что положено слуге, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Циновка. Крыша над головой. Еда два раза в день. Остальное — по милости его величества. — Его величество, — Кедамоно повернулся к евнуху, и тот невольно сделал шаг назад, — только что казнил четверых человек. Троих из них — за то, что они недосмотрели. А меня поселил в трёх шагах от своей постели. С мечом. — Он усмехнулся — одними уголками губ, не показывая зубов. — Интересная милость. — Не смей говорить о его величестве в таком тоне! — проскрипел евнух Ли, но голос его дрогнул. — Ты — никто. Ты — варвар. Ты — пёс, которого подобрали на рынке. И если его величество решил, что ты будешь спать у его ног, значит, такова твоя участь. — Участь, — повторил Кедамоно, словно пробуя слово на вкус. — Хорошее слово. Я запомню. Он снял с пояса меч и положил его на циновку — слева от себя, на расстоянии вытянутой руки. Проверил, легко ли выхватить из ножен. Проверил, не задевает ли рукоять за край циновки. Всё было в порядке. Потом сел. Не на циновку — на пол. Скрестил ноги, выпрямил спину, положил руки на колени. Закрыл глаза. Евнух Ли смотрел на него, раскрыв рот. — Ты… ты что делаешь? — Сажусь, — ответил Кедамоно, не открывая глаз. — Садиться надо на циновку! Это тебе не конура! Ты в императорском дворце! — В моей стране садятся на пол. Циновка — для сна. Я ещё не сплю. — Ты будешь спать на циновке! Как все слуги! — Я сплю сидя, — сказал Кедамоно. — С мечом в руке. Он открыл глаза и посмотрел на евнуха. Карие с зеленью — холодные, спокойные, немигающие. — Я уже говорил это его величеству. Он не возражал. Евнух Ли открыл рот, закрыл, открыл снова. Потом махнул рукой, развернулся и вышел, бормоча себе под нос что-то про «варварские обычаи» и «конец света». Кедамоно остался один. Он сидел в полумраке, слушая, как за перегородкой шуршит шёлк — император перебирает доклады, отдаёт распоряжения, бранится с евнухами. Дышал. Пахло сандалом, старой пылью и ещё чем-то сладким — должно быть, благовония, которые жгли в соседней комнате, чтобы успокоить нервы императора. Или чтобы заглушить запах крови. Кедамоно провёл рукой по своему кимоно — там, где засохли чужие брызги. Кровь была не его. Стражников. Тех, кто пытался отобрать меч. Он вспомнил их лица. Испуганные. Потные. С открытыми ртами, из которых вырывались крики. Пятеро. Он отбросил двоих одним движением — просто развернулся на месте, и они отлетели, как мешки с рисом. Третьему прокусил плечо — тот заорал так громко, что у Кедамоно заложило уши. Четвёртый побежал сам, даже не дожидаясь удара. Пятый стоял и смотрел, как Кедамоно вытирает рот тыльной стороной ладони, и трясся. Один остался. Тот, который привёл его с рынка. Стражник с рассечённой бровью. Он не побежал. Не закричал. Просто сказал: «Идём. Император ждёт». Кедамоно уважал таких. Он улыбнулся, вспоминая, и в полумраке комнаты его острые зубы блеснули, как лезвия. --- Часть вторая. Вечер. Первая трапеза Ужин принесли через час. Двое младших евнухов — мальчишки лет по шестнадцать, тонкие, как тростинки, в серых халатах — внесли поднос и поставили его на пол у входа, не решаясь переступить порог. На подносе была глиняная миска с рисом — серым, рассыпчатым, явно не тем, что ели во дворце, а тем, что давали низшим слугам, — деревянная плошка с варёными овощами и маленькая чашка с соевым соусом. Овощи были без соли, без масла, и пахли они так, будто их готовили вчера, а сегодня просто подогрели. — Еда, — сказал старший из мальчишек и попятился. — Поставь сюда, — сказал Кедамоно, не двигаясь с места. Мальчишки поставили поднос на пол — туда, где указывал варвар, — и выскочили вон, громко хлопнув дверью. Кедамоно посмотрел на еду. Понюхал. Рис был пресным, овощи — безвкусными, но это была еда. Еда, которую не нужно было добывать с боем. Еда, которую не нужно было красть. Еда, которую давали просто так, потому что он теперь был слугой. Он взял миску обеими руками — не палочками, их не принесли, — и поднёс ко рту. Стал есть. Без палочек. Без ложки. Пальцами. Так ели в его стране, когда не было времени на церемонии. Или когда не было денег на посуду. Или когда просто хотелось чувствовать еду — тёплую, мягкую, пахнущую паром и землёй. Он ел не торопясь. Каждый кусочек риса пережёвывал долго, смакуя, хотя смаковать было нечего. Овощи — горьковатые, переваренные — жевал тоже долго, чувствуя, как они распадаются на волокна и сползают по горлу. Он не знал, когда будет следующий раз. В плену он усвоил правило: ешь, когда дают. Ешь всё. Ешь медленно, чтобы желудок успел понять, что он сыт. Ешь даже то, что невкусно, потому что завтра может не быть ничего. Когда миска опустела, Кедамоно поставил её на поднос, вытер пальцы о подол кимоно и закрыл глаза. За перегородкой император всё ещё шуршал бумагами. Иногда он кашлял — сухо, надрывно. Иногда вздыхал. Иногда звал евнуха Ли и отдавал короткие, резкие распоряжения. Кедамоно слушал. Слух у него был звериный — он мог различить шесть разных шагов в коридоре, мог услышать, как бьётся сердце мыши под полом, мог определить по дыханию, спит человек или притворяется. Сейчас он слышал, как бьётся сердце императора. Быстро. Неровно. С перебоями. Император волновался. Или боялся. Или злился. Или всё вместе. «Интересно, — подумал Кедамоно, — боится он меня или того, что за мной стоит?» Он не знал ответа. Но он знал, что будет слушать. --- Часть третья. Ночь. Первый разговор Луна поднялась высоко, когда император наконец отложил доклады. Кедамоно слышал, как он встал — шорох шёлка, скрип деревянного кресла, шаги босых ног по циновке. Потом — плеск воды. Император мыл лицо. Потом — звон фарфора. Пил чай. Потом — снова шаги, на этот раз к перегородке. — Кедамоно, — позвал он. Голос был тихим, усталым, без той стали, что звучала в нём днём. — Я здесь, господин, — ответил Кедамоно, не открывая глаз. — Ты спишь? — Я сижу. — Это не ответ. — Я не сплю, господин. Император помолчал. Потом отодвинул перегородку — та заскрипела, жалобно, как живое существо — и шагнул в комнату слуги. Он был в одном нижнем халате — тонком, белом, почти прозрачном в лунном свете. Волосы распущены, падают на плечи, на спину, до пояса. Лицо бледное, как всегда, но сейчас на нём не было маски императора — только усталость и любопытство. Босой. Без пояса. Без меча. Без защиты. Кедамоно открыл глаза. В темноте он почти ничего не видел — только смутный силуэт, белое пятно лица, тёмные провалы глаз. Но он слышал дыхание императора — ровное, чуть учащённое — и чувствовал запах: сандал, шёлк, и что-то ещё, сладкое, приторное, похожее на лакрицу. — Ты ел? — спросил император. — Да. — Что? — Рис. Овощи. — Вкусно? — Нет. Император усмехнулся — коротко, без тепла. — Ты мог бы есть лучше, если бы согласился носить нашу одежду. — Моя одежда — моя, — сказал Кедамоно. — Ваша — ваша. Я не хочу быть китайцем. Я не стану китайцем. Даже если вы убьёте меня. — Я не собираюсь тебя убивать, — сказал император. — Пока. Он подошёл ближе. Сел на корточки напротив Кедамоно — так близко, что их разделяла только вытянутая рука. Кедамоно видел теперь его лицо. Бледное, как луна. Глаза — чёрные, глубокие, как колодцы. Губы — тонкие, чуть приоткрытые. — Почему ты не сбежал сегодня? — спросил император. — Ты силён. Ты мог бы убить стражников. Сбежать из города. Спрятаться в горах. — Зачем? — Кедамоно чуть склонил голову набок. — Мне некуда бежать. Моя страна далеко. Мой клан уничтожен. Моя семья мертва. Здесь — по крайней мере, есть крыша над головой и еда. — И император, который может казнить тебя в любую минуту. — Император, который мог бы казнить меня сегодня утром, но не сделал этого, — поправил Кедамоно. — Значит, я нужен ему живым. Он помолчал. — Вопрос только — зачем. Император смотрел на него долго. Так долго, что Кедамоно начал различать детали: родинку над левой бровью, тонкую вену на виске, которая пульсировала в такт сердцу, трещинку на губе — должно быть, прикусил сегодня во время схватки с убийцей. — Ты дерзок, — сказал император наконец. — Вы уже говорили это сегодня, господин. — Я повторяю, потому что ты не меняешься. — А вы, господин, — сказал Кедамоно, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка, — вы меняетесь. Сегодня утром вы смотрели на меня как на пса. Сейчас — как на человека. Император дёрнулся. — Ты забываешься, варвар. — Нет, господин. Я просто говорю то, что вижу. Кедамоно улыбнулся — в темноте улыбки не было видно, но император, должно быть, почувствовал её, потому что отшатнулся, встал, сделал шаг назад. — Ты будешь спать здесь, — сказал он, отходя к двери. — С завтрашнего дня ты начнёшь свои обязанности. Будешь подавать мне воду по утрам. Будешь стоять у стены во время приёмов. Будешь сопровождать меня, когда я выхожу. — А ночью, господин? — спросил Кедамоно. — Ночью ты будешь сидеть в своей комнате и слушать. — Император остановился на пороге. — Если кто-то придёт меня убить — ты убьёшь его. — А если вы позовёте меня? Император замер. — Зачем мне тебя звать? — Не знаю, господин. — Кедамоно снова улыбнулся, и на этот раз в улыбке было что-то тёплое. — Но если позовёте — я приду. Император вышел, не ответив. Перегородка задвинулась с тихим скрипом. Кедамоно остался один в темноте. Он слышал, как император лёг на постель — шорох шёлка, скрип пружин, глубокий выдох. Как сердце его билось — быстро, быстро, быстро. Потом медленнее. Потом ровнее. Император засыпал. Кедамоно закрыл глаза. Положил руку на меч. Выпрямил спину. И остался сидеть так до утра — слушая дыхание человека, который мог убить его одним словом, но почему-то не убивал. --- Конец второй главы.