Тёмная нега Ангбанда

— Ну да, пакт о ненападении, — хладнокровно, как о чем-то совершенно будничном, произнес Майрон, ловя тяжелый взгляд Верховного Короля. — А ты думал, я его второй женой возьму? Феанаро не отшатнулся от его руки. Его нагое тело, всё еще хранившее обжигающий жар недавней близости, едва заметно напряглось, а в черных глазах, устремленных на Майрона, мелькнуло мрачное, режущее презрение. — Пакт? — ледяным шепотом ответил Феанаро, и его губы мучительно искривились. — Ну, если уж он дал клятву лояльности Ангбанду, он расшибется, но исполнит её, даже если его мечи будут исходить яростью. Он будет плеваться, проклиная твою Тьму, но заставит свое войско держать слово. Ноло всегда отличался слепым упрямством, раз уж потащил свой народ на эти берега. Майрон лишь снисходительно хмыкнул, и перевернулся на спину, уставившись в потолок. — Кстати, о твоей племяннице, — вкрадчиво продолжил он, и его золотистые глаза весело блеснули. — Она править отказывается. Когда её братца-златовласку погонщицы варгов таки утащили к себе в ярангу, она явилась его выручать. И накостыляла всем пятнадцати. Не спрашивай, я не знаю, как он столько выдержал, но орчанки впечатлились полученными звиздюлями. И признали её матриархом! А она знать их не желает. А у них ведь закон: новый матриарх, чтобы быть избранной, должна дать люлей предыдущей. То есть Артанис, ага. Представил? Майрон заливисто, искренне рассмеялся, перекатываясь по шелковым подушкам. Но Феанаро оставался абсолютно мрачен. — По льдам... — глухо, с трудом размыкая сухие губы, прервал он этот смех Майрона. — Сколько погибло? Майрон посмотрел на скованного золотом короля с легким налетом профессионального превосходства стратега. — Если бы они шли сами — было бы от трети до половины, — спокойно, чеканя цифры, ответил Майа. — Хэлкараксэ сожрало бы их без остатка. А так... ну, те трое, кого погонщицы варгов в суматохе таки украли и... заездили. В целом — меньше полпроцента Феанаро долго молчал, переваривая услышанные цифры, пока удушливая полуденная тишина покоев башни Ангбанда буквально давила на его разум. Наконец, великий мастер тяжело вздохнул, и его бледные губы искривились в мрачной, невеселой усмешке. — Ты по факту их спас, — глухо произнес Верховный Король, переводя потемневший, пристальный взгляд на лежащего рядом Майрона. — Не Валар. Не Эру. Не я, сжегший те проклятые корабли в Лосгаре. А твои погонщицы и балроги. Спас всех... не считая троих, которых... — он коротко, горько усмехнулся, вспомнив рассказ о диких орчанках и несчастном златовласом принце. Феанаро приподнялся на локте, и золотые цепи на его запястьях веско звякнули, когда он навис над Хозяином цитадели, в упор заглядывая в его сияющие золотистые глаза. Вся его пламенная гордость исследователя и творца сейчас требовала обнажить скрытый мотив этой чудовищной ангбандской благотворительности. — Но тебе-то это зачем? — тихо, с режущим шепотом спросил творец Сильмарилей. — Зачем тебе спасать целое эльфийское войско? В твой альтруизм я не верю ни на единую секунду. Майрон лишь лениво потянулся на шелковых простынях, закинув руки за голову, и его медные пряди волос разметались по подушке. На его безупречном лице расплылась хищная, сытая и довольная ухмылка истинного архитектора этой вселенной. — Правильно не веришь, — вкрадчиво, полушепотом выдохнул Майа, сочась издевательским торжеством и ничуть не скрывая своей победы. Майрон скользнул взглядом по бледному лицу Феанаро, и в его глазах зажглись опасные, искрящиеся золотом огоньки. Он лениво придвинулся ближе, так что его медное дыхание коснулось уха короля. — Они придут оооочень на вас сердитые, — тихо, вкрадчиво протянул Майа, и его ухмылка сделалась еще шире. — За корабли, Феанаро. За Лосгар. А у Ноло со мной теперь пакт. А твои младшие сыновья там, снаружи, до сих пор ведь пытаются меня осаждать... Он сделал крошечную паузу, смакуя то, как напряглись плечи великого кузнеца. — Тех, кто пошел с Ноло, изначально было в три раза больше, — хладнокровно продолжил Хозяин Ангбанда, чеканя каждое слово. — После льдов Хэлкараксэ естественным путем всё бы уравнялось. Вас стало бы почти поровну, и твои сыновья сохранили бы перевес в силе. А так — их всё еще гораздо больше. Смекаешь? Твоих людей не станут сильно бить, ведь погибших на переходе нет, и смертельной злости накопить они не успели. Но как минимум... — Майрон весело, издевательски улыбнулся прямо ему в губы, — отшлёпают. Ну есть же за что, согласись. Феанаро на мгновение оцепенел, взвешивая эту безупречную, ядовитую геополитику Врага. Вся его яростная, пламенная гордость натолкнулась на этот издевательский финал: его великое воинство, шедшее покорять континент, разгневанный брат просто... выпорет, как нашкодивших мальчишек. — Мои сыновья не дадут себя отшлёпать, Майрон, — ледяным, вибрирующим от сдерживаемого бешенства шепотом ответил Феанаро, и его глаза опасно сузились. — У Ноло пакт с тобой, а не с моим Домом. Если он поднимет на них руку, Маэдрос и остальные вспомнят, чья кровь течет в их жилах. Твоя хитрость лишь зажжет новую войну, в которой эльдар утопят этот берег в крови, и тогда твои стены первыми рухнут от нашей общей ярости. Он рвано выдохнул, чувствуя, как под этой издевательской ухмылкой Майа рушится сама серьезность его великого Исхода. Погонщицы, балроги-грелки, Артанис-матриарх и Ноло, идущий раздавать затрещины за сожженный флот — Майрон превратил их священную трагедию в фарс, аккуратно заперев самого создателя в постели. Майрон препаскуднейше улыбнулся и лениво потянулся на шелках, переводя свой золотистый, дразнящий взгляд на Верховного Короля. — Маэдрос сейчас кувыркается с Финьо на ложе в соседней комнате, — вкрадчиво, полушепотом произнес Хозяин Ангбанда, и в его голосе зазвенело чистое, изысканное торжество. — При участии белобрысого. Решают все вопросы мирным путем, как видишь. Так что твой первенец воевать с кузеном точно не пойдет. За главного у твоих там остался Маглор, но он певец, а не воин, песнями Ноло не остановишь. Младшие рыжики? Не смеши меня, они без старших шага ступить не умеют. Майрон наклонился еще ближе к Феанаро, так что его медные волосы скользнули по груди нолдо, а горячее дыхание опалило губы. — А Куруфина с Карантиром Ноло сумеет... отшлепать, — с тихим, рассыпчатым смешком добавил Майа, ласково проводя пальцами по золотому ошейнику короля. — Если я помогу. Немножко. И заодно прослежу, чтобы шлёпал не слишком больно. Всё-таки они твоя кровь, а я ценю свои трофеи. Феанаро откинул голову на шелковые подушки, и его грудь судорожно, тяжело вздымалась. Весть о том, что творилось в соседней комнате, окончательно выбила у него почву из-под ног, довершая ту самую картину извращенной ангбандской гармонии, которую он сам только что прочувствовал. — Твоя взяла, Майрон, — ледяным, до предела истощенным шепотом выдохнул Король Нолдор, и его бледные губы горько, мучительно искривились. — Ты обложил мой Дом со всех сторон. Мой первенец греется в твоих спальнях, мой брат идет судить моих младших под твоим негласным надзором, а я… я заперт здесь и слушаю твои препаскудные речи. Ты превратил наш великий Исход из Амана в Эндорре в свой личный, отрепетированный фарс. Он повернул голову и в упор посмотрел на Майрона, и в его глазах, вопреки всему позору, снова опасно, голодно блеснул тот самый первородный огонь, который Майа так жадно распробовал. — Но если ты собрался помогать Ноло воспитывать моих мальчиков... смотри, не обожгись, Майрон, — тихо, почти зловеще добавил Феанаро, рвано подаваясь навстречу чужим ладоням. — Гордость Куруфина острее любого меча, а ярость Карантира не знает пактов. И раз уж ты так уверен в своей безупречной расстановке фигур… иди ко мне. Докажи, что ты можешь укрощать Пламенный Дух не только на словах и в чужих комнатах. И их... политический спор... плавно перетек в новую, обжигающую плотскую бурю на шелках. * * * Майрон лежал, уткнувшись подбородком в плечо Феанаро, и его горячие пальцы лениво выводили узоры на бледной груди короля. В удушливой неге покоев, когда оба они были совсем усталыми после новой бури, Майа вдруг тихо, заговорщицки улыбнулся. — Я придумал... как отвести львиную долю гнева от твоих сыновей, — промурлыкал он, и его золотистые глаза лукаво блеснули в полумраке. — Я тебя отдам Ноло для расправы за содеянное. На время... Пусть сольют на тебя свой бессильный гнев за Лосгар. Но я сделаю это так, что твое хроа... не пострадает. Ну, выслушаешь много всякого, тут да. Придется потерпеть. Феанаро резко повернул к нему голову, и его глаза вспыхнули злым, яростным огнем. Он попытался приподняться, отчего золотые кольца на его запястьях рвано зазвенели, но усталость и тяжесть собственного тела удержали его на шелках. — Ты с ума сошел, Майрон? — ледяным, вибрирующим от оскорбленной гордости шепотом выдохнул Верховный Король. — Ты хочешь выставить меня, государя нолдор, как позорное чучело перед моим младшим братом? Чтобы этот праведник читал мне нотации и упивался моим падением? Да я скорее сам разорву свою феа на куски, чем позволю Ноло коснуться меня своим судом! Моя гордость — это всё, что у меня осталось в этом аду, а ты хочешь скормить её его жалкому валинорскому тщеславию! Но если это единственный способ закрыть моих мальчиков от удара... — он судорожно сглотнул, — то как ты собираешься провернуть этот фарс? Майрон лишь рассыпчато, тихо рассмеялся, ничуть не испугавшись этой вспышки королевского бешенства, и ласково прижал ладонь к его губам, призывая дослушать. — Помнишь, как был статуей? — вкрадчиво ответил Майа, убирая пальцы и целуя Феанаро в самый уголок губ. — Вот снова будешь. Из неразрушимого ангбандского металла. Пинай — не пинай, мечом руби — без толку. Ни единой царапины не останется. Только и смогут, что ругаться вокруг тебя. Ну, может, обрисуют плохими словами со злости. Отмоешь потом в купальне. Я лично помогу, с самой пушистой мочалкой. Феанаро замер, и его дыхание перехватило. Мысль о том, чтобы снова оказаться запертым в глухом, нерушимом панцире, но на этот раз — перед лицом всего Второго Дома, заставила его челюсти судорожно сжаться. Но образ Куруфина и Карантира, которых разгневанное войско Ноло могло просто растерзать за сожженные корабли, болезненно кольнул его отцовское сердце. — Это безумие, — глухо, с трудом выдавил он, отводя взгляд в потолок спальни. — Это изощренное, чистое издевательство. Стоять безмолвным истуканом, пока они будут плевать в мое имя... Ты получаешь от этого слишком много удовольствия, Майрон.  Майрон довольно замурлыкал, поудобнее устраиваясь на его плече и перебирая угольно-черные пряди волос. — Ну, зато твоим мальчишкам меньше люлей достанется, ты ж хочешь их защитить? — мягко, с легкой ухмылкой продолжал Хозяин Ангбанда. — Вот и защитишь. Не дав поводов к новой мести. Будет у вас мир, дружба, чай-с-ромашкой. Финвэ бы понравилось. Вы его своей грызней еще при жизни заманали. А щас ему там, в Чертогах, еще грустней. Смотрит оттуда и больше не может никого поразнимать, бедный. Но теперь у вас есть я... Надо же кому-то быть взрослым, хоть одному на всю Арду. Феанаро застыл, беззвучно и глубоко вдыхая удушливый, пропитанный недавней страстью воздух. Слова Майрона о Финвэ ударили в самую глубь его израненного духа — туда, куда не могла дотянуться ни злость за сожженные корабли, ни порочная нега этого ложа. Упоминание отца, которого они действительно извели своими вечными распрями, лишило великого мастера последних сил для сопротивления. Он долго молчал, глядя в темноту над ними, пока пальцы Майрона продолжали лениво перебирать его волосы. Наконец, из его груди вырвался тяжелый, надломленный вздох. — Ты чудовище, Майрон, — тихо, без прежней ярости, но с глухой, свистящей убежденностью выдохнул Верховный Король. — Чудовище, потому что бьешь туда, где у меня нет брони. Мой отец... он действительно отдал бы всё, чтобы мы не проливали кровь друг друга. И если ради того, чтобы мои мальчишки не легли под мечи Второго Дома, мне придется стать твоим громоотводом из ангбандского железа... пусть будет так. Отдавай меня Ноло, делай свой фарс. Пусть ругаются и обрисовывают меня плохими словами, раз им так легче выпустить пар. Только защити Куруфина и остальных. Он закрыл глаза, полностью отдавая себя воле этого наглого, невыносимого Майа, который так бесцеремонно взял на себя роль единственного взрослого в их безумном эльфийском мире. * * * Когда Ноло появился на берегу Митрим, в лагере Первого Дома вспыхнул настоящий раскол. Маглор и младшие братья, едва узнав от дошедшего авангарда о страшном походе по льдам, в один голос настаивали, что нужно немедленно просить прощения и приносить Второму Дому любую виру. Куруфин с Карантиром, напротив, яростно схватились за мечи, готовые стоять до последнего. Силы, однако, были настолько не равны — особенно при невидимой, но четкой логистической помощи Майрона, который через своих осведомителей запер все лазейки — что отряды двух «К» повязали почти без крови и быстро разоружили. Гневный, изнуренный переходом Ноло стоял на берегу над связанными, тяжело дышащими несостоявшимися братоубийцами. Его голос дрожал от едва сдерживаемой ярости: — Вас надо строжайше судить по всем законам эльдар! За Лосгар, за предательство, за каждую каплю пролитой и замерзшей крови! И тут прямо посреди этого тяжелого судилища из морозного тумана явилась делегация из Ангбанда. Мощные, окутанные багровым дымом балроги тяжело ступали по прибрежному насту, бережно неся перед собой укрытый груз. Огненные духи опустили ношу на землю и вежливо, но с пугающей, раскатистой четкостью произнесли: — Судить надо не исполнителей. А главного зачинщика. Получите. С этими словами они сдернули плотную ткань, открывая ошеломленному Ноло массивную, тяжелую статую из тускло блестящего ангбандского сплава. — Это не просто кусок металла, — спокойно добавил старший посланник, чеканя слова перед замершим войском. — Это... твой старший брат. Владыка Ангбанда силой своею обратил его в этот неразрушимый металл, дабы удержать от дальнейших бесчинств и безумия Клятвы. Потянись к нему осанвэ — ты можешь его услышать. Но первыми, не дожидаясь оцепеневшего дяди, к мысленной связи осанвэ рванулись Куруфин с Карантиром. Из их связанных, бьющихся в путах тел вырвался такой отчаянный, дикий мысленный крик ужаса и преданности, что он мгновенно заполнил всё ментальное пространство. Феанаро внутри своего железного кокона не просто всех их слышал, но и прекрасно видел. Майрон, этот изысканный и препаскудный мучитель, заметаллизировал его с открытыми глазами, заставив созерцать собственный позор до единой секунды. «Но, слава Эру, хотя бы одетым и без оков... Хоть в этом пощадил», — грустно подумал Феанаро, улавливая мысленные всхлипы своих мальчишек и тяжелый, сокрушительный взгляд Ноло, который медленно подходил к его новому, нерушимому телу. — Тише. Уймитесь оба, — со строгой, непреклонной властью послал Феанаро по связи осанвэ, стремясь одним махом отрезвить Куруфина и Карантира, чей панический вихрь мыслей больно бил по его собственному разуму. — Не смейте винить себя и не смейте показывать слабость перед Вторым Домом. То, что вы видите — лишь временный маневр. Я пошел на это сам, чтобы закрыть вас от мечей Ноло, так что держите спину ровно и молчите. Моя броня выдержит всё, так что не давайте им повода праздновать победу над нашей гордостью. Договорить он не успел. Огромный, дышащий жаром балрог тяжело шагнул вперед, заставив испуганно отпрянуть ближайших эльфийских воинов. Его массивный, пылающий палец медленно и веско опустился на холодный металлический лоб статуи Верховного Короля.С коротким, вкрадчивым шипением камень проплавил сложную, светящуюся багровым огнем руну. В то же мгновение ментальный мир Феанаро резко и глухо схлопнулся. Навеянные чары Майрона мгновенно заперли его сознание в абсолютно непрошибаемом, леденящем кольце аванир, наглухо отсекая любые внешние мысленные связи. Великий мастер остался стоять посреди лагеря — с открытыми глазами, всё видящий и всё слышащий, но лишенный малейшей возможности хоть как-то отругиваться, возражать или посылать проклятия в ответ на всё то, что ему сейчас предстояло выслушать от разгневанных, поминающих Лосгар втородомовцев. Майрон выполнил свой изысканный замысел до конца: он дал Феанаро безупречную защиту от чужого оружия, но оставил его идеальным, безгласным громоотводом для чужой ярости. * * * Это были самые долгие, самые невыносимые дни в его жизни. Стоять посреди лагеря у озера Митрим недвижимым, глухим изваянием из ангбандского сплава — с открытыми глазами, которые не могли моргнуть, и с разумом, намертво запечатанным багровой руной аванир на лбу. Майрон подарил ему неуязвимость для мечей, но лишил главного оружия — его яростного, разящего слова. В первые дни на него обрушился настоящий ад. Разочарованные, изнуренные ледяным кошмаром воины Второго Дома приходили к нему толпами. Они плевали на его металлические сапоги, пинали нерушимый сплав, от которого лишь глухо звенело в ушах, и выкрикивали в его застывшее лицо самые злые валинорские упреки. «Предатель», «братоубийца», «трусливый вор, запятнавший себя кровью телери» — это было меньшее из того, что летело в него с утра до вечера. Феанаро смотрел на их перекошенные от злости лица и мысленно исходил такой бешеной, испепеляющей яростью, что его феа, казалось, должна была расплавить этот черный панцирь изнутри. Он хотел кричать, хотел напомнить им, кто поднял их на бунт против Валар, хотел смеяться им в глаза — но его губы оставались мертвой линией. Даже Ноло приходил к нему по ночам. Младший брат подолгу стоял напротив, глядя в его неподвижные металлические глаза со смесью глубокой, застарелой обиды и высокомерной валинорской жалости. Он читал статуе длинные, занудные нотации о долге, о чести, о пролитой крови, упиваясь тем, что старший брат наконец-то его слушает и не может перебить своей привычной, уничтожающей насмешкой. «Ты довел нас до этого, Феанаро, — тихо говорил Ноло, касаясь холодного плеча. — Ты сжег корабли, но теперь ты сам скован Тьмой, которую пришел карать». В такие моменты Феанаро мысленно выл от унижения. Но шли дни, и этот яростный маховик начал медленно сбавлять обороты. Невозможно бесконечно кричать на истукана, который не моргает, не злится и не просит о пощаде. Гнев, накопленный на торосах Хэлкараксэ, постепенно сливался, выгорал и иссякал, уступая место злой, издевательской рутине. Кто-то первый из молодых воинов, вконец озлобленный и уставший от этой монументальной немоты, решился и вывел на металлической груди верховного короля первое едкое, препаскудное ругательство. И это мгновенно сорвало все тормоза. Эльфы Второго Дома подхватили идею с каким-то диким, мстительным азартом. В ход пошли стойкие краски, едкие смоляные составы и цветные пигменты, которые использовались для разметки обозов. За несколько дней Феанаро изрисовали плотными граффити с головы до пят. Его гордое, высеченное из ангбандского железа лицо теперь было покрыто издевательскими узорами и обидными прозвищами, на доспехах не осталось живого места от карикатур, а на полах плаща красовались самые непристойные слова, какие только мог породить разгневанный и уязвленный разум втородомовцев. Из великого короля и зачинщика Исхода его превратили в пестрый позорный столб для выплеска чужой досады. У его ног чистили оружие, а он стоял, раскрашенный как ярмарочный шут, и созерцал этот беспредел своими застывшими, открытыми глазами. Каждый мог видеть его безупречные черты, искаженные этим пестрым безумием. И вот тогда, посреди этого позора, внутренний монолог Феанаро начал совершать пугающий, извращенный поворот. «Смотрите на меня, — мысленно, с ледяным триумфом думал великий мастер, оглядывая затихший лагерь и думая о Карантире и Куруфине, которых Ноло под весом этих новых обстоятельств всё же не казнил. — Раскрашивайте, плюйте, исходите своей жалкой желчью. Мой огонь вытерпит этот позор, потому что я выкупил жизнь своих сыновей. Вы думаете, что судите меня, но вы лишь безвольно играете в пьесе, которую Майрон написал на шелках своей постели». С каждым новым днем, замерзая под мокрым северным снегом Митрим, Феанаро ловил себя на том, что его мысли всё чаще и настойчивее возвращаются назад — в те самые удушливые, алые покои ангбандской башни. Он вспоминал раскиданные листы, тяжелый шелк, и то, как Майрон препаскудно улыбался ему прямо в губы, обещая пушистую мочалку в гейзерной купальне. Враг оказался прав: этот металлический фарс сработал безупречно. Мир был куплен ценой его полного, пестрого унижения. И величайший из нолдор, стоя посреди лагеря собственных врагов, теперь с неистовым, голодным предвкушением ждал только одного — когда же балроги явятся снова, чтобы забрать эту грязную, исписанную с головы до ног статую обратно в горячие, ласковые руки Хозяина Ангбанда. * * * Наблюдая за происходящим через издевательски выданный им Сауроном палантир, Майтимо и Келегорм поначалу бушевали. Видеть своего великого, пламенного отца в роли пестрого, раскрашенного столба для походной мазни втородомовцев было невыносимым ударом по их и без того истерзанной гордости. Но у этой алой спальни башни Ангбанда были свои, извращенные законы, и трагедия здесь слишком быстро превращалась в фарс. Финьо, который сидел рядом с ними на пушистом рыжем меху, когда узнал про граффити, просто не мог не смеяться. Его звонкий, чистый валинорский смех эхом разнесся под сводами покоев, разбивая тяжелое напряжение. Майтимо, глядя на него, вспомнил, насколько замерзшим, обледеневшим и измученным нашел друга на торосах Хэлкараксэ всего несколько дней назад. Он по-прежнему мучился от двойного стыда — и за сожженные в Лосгаре корабли, и за то, как именно, какими порочными ангбандскими ласками он этого друга отогрел. Руссандол долго хмурился, пытаясь сохранить остатки серьезности, но, глядя на искреннее веселье Финьо, не выдержал и сам присоединился к этому смеху. Келегорм театрально закрыл лицо рукой, качая головой. — Предатель! — притворно-возмущенно выдохнул Охотник, тыча пальцем в хохочущего кузена. Однако Турко не удержался, всмотрелся сквозь пальцы в художества на палантире повнимательней, разглядывая карикатуры на доспехах и особо непристойные надписи на полах отцовского плаща... и тоже взоржал. Нагой, свободный от оков сереброволосый принц катался по постели от хохота, признавая, что Хозяин Ангбанда переиграл их отца в самом изощренном стиле.