Тёмная нега Ангбанда

Наконец, на исходе второй недели, когда воины Второго Дома окончательно иссякли, а Куруфин и Карантир были официально оставлены в живых, Ноло позволил посланцам Майрона забрать статую. Огромные багровые балроги бережно приняли раскрашенное с головы до ног железное изваяние Верховного Короля, чтобы унести его обратно — туда, где ждала купальня и та самая пушистая мочалка. Балроги бережно опустили тяжелую, раскрашенную с головы до ног статую прямо на порог гейзерной купальни. Майрон уже ждал его там, нетерпеливо перебирая пальцами и кутаясь в легкий шелковый халат. Стоило огненным духам отступить, как Хозяин Ангбанда коснулся лба изваяния, гася багровую руну аванир. Металл рвано, горячо задымился, возвращая миру живую плоть. Одежда и роскошные волосы Феанаро оказались абсолютно чистыми, будто стойкие краски соскользнули с дорогой ткани. Изрисованы остались только лицо и руки. Однако стоило Верховному Королю сбросить с себя очистившиеся одеяния и сделать шаг к бассейну... как на его нагом теле обнаружилось абсолютно всё, что на нем писали и рисовали втородомовцы за эти долгие, невыносимые дни. До самой последней едкой тенгвы, до каждой позорной карикатуры и непристойного слова — все эти краски лагеря Митрим проступили прямо на его бледной, безупречной коже. Феанаро в шоке шагнул в воду, и Майрон тут же бросился к нему, искренне пытаясь помочь отмыться. Он лично взял ту самую пушистую мочалку, щедро намылил её самыми дорогими ангбандскими притираниями и принялся усердно, вдумчиво тереть плечи, грудь и спину короля. Но эта пакость не смывалась. Вообще ничем и никак. Горячая гейзерная вода, мыльные составы, жесткая ткань — всё было бесполезно. Рисунки въелись в саму плоть, оставаясь такими же яркими, хоть кожу живьем сдирай. Майрон, застыв в воде рядом с ним, смотрел на этот пестрый шедевр походного творчества. Он был одновременно злющий до крайности и отчаянно старающийся не заржать в голос при виде расписного Верховного Короля. Он судорожно сжал кулаки, шумно выдохнул сквозь зубы и посмотрел Феанаро прямо в испуганные, потемневшие глаза. — Эру клянусь, ЭТО НЕ Я! — яростно выплюнул Майа, и его золотистые зрачки сузились от подлинного бешенства. Все-таки больше злой, чем смеющийся, Хозяин цитадели с силой отшвырнул в сторону бесполезную мочалку. — Это ОН сделал, — чеканя слова, глухо и зловеще продолжил Майрон. — По просьбе, сука, Валар! Орлы Манвэ летали над втородомовским лагерем? Было дело? Вот теперь и угадай, кого Король Арды попросил продлить твое наказание. Сам Манвэ воззвал к Единому! Раз уж им самим не свезло запереть тебя в Мандосе, куда я им тебя ни за что не отдал. И Эру закрепил эти краски намертво прямо на твоем хроа. Феанаро застыл посреди парящего бассейна, нагой, покрытый пестрыми карикатурами и матерными тенгвами с головы до пят. Удар прилетел оттуда, откуда он меньше всего ожидал — от самого Создателя Мира, который по просьбе Валар таким изощренным, издевательским образом вмешался в игру, превратив тело строптивого нолдо в вечный памятник втородомовской и затем валарской мести. Феанаро медленно поднял свои раскрашенные руки, разглядывая въевшиеся в кожу непристойные слова, и на его бледном лице отразилась такая дикая, звенящая смесь первородного бешенства и сокрушительного бессилия, какой у него не бывало за все дни плена Майрон тут же попытался применить свои чары, чтобы хотя бы соткать поверх пестрых узоров маскирующую иллюзию. Однако морок, едва коснувшись кожи короля, бессильно истаивал, опадая тусклыми искрами. Майа опустил руки и обреченно покачал головой. — Соскальзывает, — глухо выдохнул он, и его золотистые глаза потемнели от редкого для него бессилия перед высшей волей. — Против Творца не попрешь... Его волю моим искусством не перекрыть. Когда Майрон робко предложил хотя бы замазать всё это плотной косметикой и белилами, Феанаро расплевался еще хлеще. Мысль о том, что величайший мастер нолдор будет ходить размалеванным, как гномская куртизанка, уязвляла его гордость едва ли не сильнее самих матерных тенгв. — Ну, тогда можно шкуру содрать, — на полном серьезе предложил Майрон, ровно и спокойно глядя на короля. В его голосе не было и капли издевки, и Феанаро по этому леденящему, деловому тону мгновенно понял, что тот не шутит. Перед ним сейчас сидел не ласковый любовник из купальни, а Гортхаур, Темный Владыка Ангбанда, для которого плоть была лишь податливым материалом. — Конечно, не всю прямо, — рассудительно продолжил Майрон, оценивающе разглядывая пестрые граффити на бледной груди. — А вот повырезать отдельные тенгвы так, чтобы, допустим, брань потеряла свой смысл. Ну и из карикатур ключевые места рисунка убрать, превратив весь этот беспредел в бессмысленный хаос абстрактных шрамов и линий. Будет, конечно, не сильно лучше, но хоть не так явно. Зато никто больше не сможет прочесть, что именно там понаписали эти идиоты. Феанаро рвано вздохнул, и его раскрашенная походными красками грудь судорожно вздымалась от ярости и решимости. Ему было плевать на шрамы, плевать на грядущую боль — невыносимее всего было оставаться ходячим посмешищем для двух домов. — Да хоть всю шкуру целиком! — яростно, безумно выкрикнул Верховный Король, хватая Майрона за плечи и впиваясь пальцами в его нагую кожу. — Режь, выжигай, делай что хочешь, но убери это с меня!!! Майрон хищно, кровожадно улыбнулся, и в его потемневших глазах вспыхнул тот самый опасный, первородный огонь Ангбанда. Он перехватил дрожащие ладони короля, бережно, но крепко сжав его раскрашенные запястья. — Ооо, ну если ты сам этого хочешь… то я не стану просто терзать тебя, — вкрадчиво, почти ласково выдохнул Майа ему в самые губы. — Я, пользуясь поводом, покажу тебе… тёмные стороны удовольствия. Как оно может изящно сплетаться с болью, становясь от этого только острее, глубже и ярче. Ты узнаешь, как плавится дух, когда плоть кричит. Когда Майрон впервые, надежно приковав Феанаро к огромному ложу, коснулся его кожи тонким, как бритва, обжигающе холодным скальпелем, Верховный Король вскрикнул — и этот крик мгновенно захлебнулся безумной, обжигающей волной наслаждения. Боль была острой, чистой, но Гортхаур медленно склонился к нему и томно, вкрадчиво провел языком по бледной коже, слизывая первые рубиновые капли крови, выступившие из тонкого пореза. Феанаро рвано выдохнул, чувствуя, как от этой дикой ласки его собственный огонь бешено, неуправляемо бросился по жилам, выжигая дотла все валинорские смыслы. Весь этот процесс растянулся надолго. Майрон действовал понемногу за раз, срезая позорные краски так, чтобы израненная плоть успевала затягиваться и заживать. Так Феанаро впервые испробовал садо-мазо. И это было сладостное безумие: каждый ювелирный надрез, превращавший матерные тенгвы в полосы шрамов, отзывался в теле короля невероятной, сокрушительной вспышкой экстаза. Он выгибался на шелках от немыслимого контраста муки и неги, ловя губами горячее дыхание Майрона, и искренне, исступленно сам просил, едва сдерживая стоны: — Давай… Ещё тут режь! Срежь эту строчку… Еще! Ночь за ночью, неделя за неделей карикатуры и брань медленно исчезали с бледной кожи, уступая место хаосу абстрактных линий. Эта долгая, растянутая во времени сладкая мука навсегда связывала Пламенный Дух с изысканной жестокостью Хозяина Ангбанда * * * Майрон дал им всем некоторую степень свободы в пределах башни и больше не применял золотые оковы. Он прекрасно понимал, что теперь они и сами никуда не захотят бежать от него. Так и случилось, что троица — Келегорм, Майтимо и Финдекано — безмятежно предавались удовольствиям в гейзерной купальне, когда туда медленно спустился Феанаро. Верховный Король предстал перед ними в самом нелепом и диком виде: наполовину его тело уже было покрыто тонкими, заживающими шрамами и порезами, а в остальных местах всё еще красовались не срезанные, яркие непристойности и походные карикатуры втородомовцев. Нарисовалась мгновенная немая сцена. Майтимо, Келегорм и Финьо застыли в воде, ошарашенно разглядывая этот пестрый, расписной «шедевр». Первым не выдержал Турко — его оглушительный хохот эхом взлетел под каменные своды. Следом, сорвав все тормоза, заливисто прыснул Финьо, а за ним затрясся от смеха и Майтимо. Феанаро от такой наглости рассвирепел. Схватив с бортика тяжелое, намокшее полотенце, он скрутил его в жгут и с яростным криком бросился к бассейну. Великий мастер с истинно королевским азартом принялся гонять голышом всю троицу по парящей купальне, безжалостно отхаживая мокрым полотенцем по нагим спинам и бедрам каждого, кто попадался под руку. Парни с визгом и хохотом вылетали из воды, скользили по мокрому мрамору, уворачивались от ударов и закрывали головы руками, но остановиться уже не могли. В конце концов, запыхавшийся Феанаро сам не выдержал. Глядя на то, как Келегорм отползает за мраморную колонну, а Финьо со смеху едва не захлебывается в гейзерной струе, он рвано выдохнул, махнул рукой и искренне, заливисто рассмеялся вместе с ними, роняя бесполезное полотенце на пол. Когда буря утихла, и они все, тяжело дыша, улеглись на теплый бортик бассейна, Майтимо осторожно пододвинулся ближе к отцу. Его взгляд скользнул по тонким полосам свежих порезов, аккуратно прерывающих походную брань. — Отец... — тихо, растеряв остатки веселья из голоса, спросил старший сын, бережно касаясь его руки. — Расскажи про эти раны. Что он делает с тобой по ночам? — Пишет на мне возражения воле Эру, — глухо, с горькой усмешкой ответил Феанаро, и его потемневший взгляд скользнул по собственному изуродованному шрамами телу. — Это не Майрон меня... таким... оставил, Майтимо. Это месть Валар, выпрошенная ими у самого Творца. Краски Второго Дома въелись намертво. Эта пакость оказалась несмываемой и нескрываемой никакой иллюзией, но, как оказалось, поддающейся остроте лезвий. Он срезает строчку за строчкой, по кусочку за раз. В парящем зале гейзерной купальни мгновенно воцарилась леденящая, мертвая тишина, в которой остался слышен лишь ровный, тихий плеск бурлящей воды. Весь недавний безумный смех сошел с лиц парней, словно его и не было, уступая место тяжелому, давящему оцепенению. Майтимо застыл, не отнимая пальцев от подрагивающей руки отца, и его лицо стремительно, пугающе побледнело. В глубине его зрачков вспыхнул дикий, чистый ужас перед той страшной плотской мукой, на которую обрек себя отец. Мысль о том, что Единый лично запечатал этот позор на коже его родителя, а Хозяин Ангбанда теперь ночь за ночью методично режет королевскую плоть, лишила старшего сына воздуха. Келегорм медленно поднялся из воды, и его серебряные пряди облепили мокрые плечи. Веселый Охотник исчез — перед Феанаро снова стоял суровый воин Первого Дома. Он неотрывно смотрел на тонкие, затягивающиеся полосы шрамов, рассекающие походные карикатуры, и его челюсти судорожно сжались. Турко до боли стиснул кулаки, чувствуя, как его дикая гордость бьется раненым зверем: Валар не просто прокляли исход, они превратили тело их отца в личный холст для издевательств, заставив выкупать чистоту кожи через лезвие тюремщика. Финдекано же пострадал от этого откровения едва ли не сильнее братьев. Принц Второго Дома сидел у самого бортика, и его глаза расширились от подлинного, глухого ужаса. До него наконец-то со всей сокрушительной ясностью дошло положение дел. Его собственный отец, Ноло, упивался праведным гневом и читал нотации металлическому истукану, его воины мстительно исписывали безмолвного короля грязными красками, а теперь величайший мастер эльдар добровольно отдавал свою плоть под скальпель Гортхаура. Финдекано порывисто подался вперед, и из его глаз брызнули искренние, горячие слезы, мгновенно смешиваясь с водой бассейна. Он судорожно обхватил свои колени, и его голос сорвался на прерывистый, раскаянный шепот: — Это, наверное, ужасно больно... О, но они не знали! Меня не было там, я бы... я бы ни за что не разрешил! Принц Второго Дома сгорал от жгучего стыда за всё то время, пока его сородичи безжалостно вымещали свой бессильный гнев на застывшем Верховном Короле, превращенном в безмолвный громоотвод. Феанаро медленно прикрыл глаза, и на его изрезанном шрамами лице проступила странная, пугающе отрешенная и глубокая улыбка, далекая от привычного королевского величия. — То, что делает Майрон... — негромко, поразительно мягко заговорил он, и его голос эхом прокатился под сводами купальни, — это не просто боль и мука, Финьо. Он сумел превратить это в иное. Сумел искусно смешать жгучую, невыносимую горечь со скрытой, пьянящей сладостью. Каждое прикосновение его лезвия выжигает позор, но оставляет после себя такое обжигающее пламя, что мне... мне даже немного жаль, что однажды закончится то, что еще нужно срезать. Майтимо, Келегорм и Финдекано застыли, окончательно лишившись дара речи. В удушливой, парящей тишине зала они пытались осознать услышанное, но их разум буксовал перед этой новой, чудовищной и изысканной истиной. Майтимо и Келегорм безмолвно переглянулись поверх мокрых плеч отца, и в этом обмене взглядами проступило глубокое, пугающее понимание. Старшие сыновья, уже прошедшие через уроки этой башни, не нашли в себе ни капли осуждения — только глухое смирение перед тем, как легко Хозяин Ангбанда переплавил королевскую гордость в чистый плотский азарт. Они синхронно, без единого слова подались ближе, и Майтимо бережно опустил ладонь на плечо Феанаро, безгласно принимая этот его новый, изрезанный шрамами выбор. Финьо наконец утер слезы, размазывая брызги по покрасневшим щекам. Он посмотрел на Феанаро, а затем перевел взгляд на Майтимо. Принц Второго Дома судорожно вздохнул и прерывисто, едва слышно прошептал: — Спасибо тебе... Спасибо за то, что пошел на это. Благодаря твоей жертве между мной и Майтимо - только лед и пепел. Но на руках моего отца нет крови его братьев. Ты спас нас от этого. Майтимо, услышав эти слова Финдекано, рвано вздохнул. На его лице отразилось сложное, мучительное облегчение. Он медленно отнял ладонь от плеча отца, повернулся к Финьо и, подавшись вперед, бережно обнял его. Рыжеволосый принц уткнулся лбом в плечо друга, пряча глаза, в которых снова блеснули слезы. — Да... только лед и пепел, — глухо, едва слышно прошептал Майтимо, крепче сжимая объятия, в которых в этот момент не было хмельной страсти, лишь бесконечная, выстраданная нежность. — Главное, что мы живы. И что мы здесь, вместе. Большего мне и не нужно. Келегорм молча смотрел на них, и его суровый взгляд Охотника смягчился.