Тёмная нега Ангбанда

Маглор бережно лечил расшатанные нервы Финдарато, который после позорного плена у орчих начисто растерял свою музу певца. Кому же еще было заниматься этим тонким искусством исцеления, как не второму сыну Феанаро, главному музыканту среди нолдор. Под мерные, обволакивающие звуки его арфы они заодно шаг за шагом укрепляли то самое хрупкое примирение между двумя домами, сжигая остатки лосгарской обиды в тепле походного костра. В один из таких вечеров в шатре царил полумрак, нарушаемый лишь тихим, едва слышным перебором струн. Финдарато сидел, низко опустив голову, и его золотые волосы закрывали лицо. Он долго молчал, а потом заговорил — очень тихо, запинаясь и подбирая иносказательные слова для своего самого стыдного кошмара. — Я всегда думал... — хрипло, едва размыкая губы, произнес он, — что только деву можно... ну, обидеть. Ну, пусть, если орки, то и не только деву. Но они сами девы. И они... они... меня. Маглор перестал перебирать струны, чутко вслушиваясь в эту исповедь и боясь шевельнуться. — Вы меня в Валиноре просто дразнили златовлаской, — горько, с трудом сглатывая слезы, продолжил Финдарато, и его пальцы судорожно сжались. — А там... А Артанис. Она с ними дралась. И справилась. Она сильная. А я не смог отбиться. Не потому, что у меня не было сил. Я не мог... ну, женщин ударить. Даже таких. Просто рука не поднялась. А они... воспользовались. Маглор молча кивнул, понимая всю нелепую, благородную и одновременно жуткую ловушку, в которую кузен угодил под напором бурного темперамента ангбандских погонщиц. Певец мягко коснулся ладони Финдарато, без слов давая понять, что его муза не осквернена, а лишь жестоко ранена. Финдарато перевел дыхание, утирая проступившую на ресницах влагу, и его мысли перетекли к тому, от кого именно пришла столь неоднозначная, но спасительная помощь. — А Майтимо... — Финдарато поднял взгляд на Маглора, и в его глазах отразилось глубокое удивление. — Это ведь он привел к нам помощь. Он сам приехал из темноты на этой упряжке с волками. Знаешь, он вовсе не выглядел сломленным. Но он был... другим. Не тем, что в Тирионе. В его взгляде было что-то такое... Он смотрел так, словно знает про этот мир то, что нам и не снилось. * * * Маглора не отпускало недоумение. Даже после долгих музыкальных сессий Финдарато все равно продолжали мучить жуткие, изматывающие кошмары. Второй сын Феанаро искренне не мог понять корень этой проблемы. Ну, орки. Ну, орчихи. Ну, противные, грязные, мучили. Но не настолько же златовласка изнежен, в конце концов? В каждом из них должна быть хоть какая-то толика стойкости нолдо, гордость выживших. Что в этом опыте могло быть настолько ужасного, что ломало дух великого певца? Чтобы разобраться в природе этого страха, песнопевец решился на дичайший, немыслимый для эльфа эксперимент. Он точно знал, что Майтимо находится в крепости Ангбанд и уже далеко не на правах простого пленника, раз Хозяин позволил ему вести спасательную экспедицию. Маглор тайно отправил брату короткое послание через вестников: «Мне нужна погонщица варгов. Одна. Пусть придет в мой шатер. Обещаю, что она вернется к себе невредимой и с богатыми дарами». Майтимо, получив это письмо в своих алых покоях, сильно удивился столь странной прихоти брата. Однако он пошел и прямо спросил Майрона. Тот лишь лениво пожал плечами, забавляясь новой причуде феанорингов: — Ну, отправим. Пусть развлечется твой певец. * * * Рагха пришла на закате. Она бесшумно раздвинула полы шатра, и Маглор невольно поежился под ее тяжелым, откровенно раздевающим взглядом. Эльфийские девы никогда, ни при каких обстоятельствах не смотрели... так. В ее глазах не было ни капли валинорской стыдливости или изящной недосказанности. А еще она совершенно не стеснялась своего уродства. Совсем. Эльфы, даже мужчины, всегда придавали колоссальное значение внешности, стремились к абсолютной эстетике и гармонии, горько страдая, если раны оставляли на их безупречных телах хоть какие-то шрамы. Этой твари было... как у орков говорили... насрать. Зато утонченную, гармоничную внешность самого Маглора она оценивала с явным, плотоядным смаком. Певец замер перед ней, и в его уме закрутились сложные, мучительные эльфийские мысли. Он попытался представить себе: будь он сам так же страшно изуродован... Окажись он рядом с прекрасной, чистой девой... Да он бы в жизни не смел к ней приблизиться, сгорая от стыда и понимания, что абсолютно не соответствует ее совершенству. Орчанка словно прочитала этот ментальный затык на его лице. Главная погонщица и бывшая матриарх племени, пусть и жестоко битая Артанис, отчего на ее морде прибавилось еще пара свежих, вовсе не красивших ее шрамов, дурой отнюдь не была. Она хищно оскалилась, сделала шаг вперед и грубо, хрипло ухмыльнулась: — А что, красавчик, дашься потрогать себя няшного? Ждешь, что я застесняюсь своего вида перед твоей эльфийской рожей? Зря. Я для себя норм. Рот — чтобы жрать, зад — чтобы срать, руки-ноги — чтобы в мире место держать. Голова — чтобы думать, как свое взять, а не как под хотения других лечь. Свое хотение каждый сам защищает, руками и зубами. Кто не может — сам дурак. Ты ведь попробовать хотел, как оно с нами было? Так давай. Покажу. Без прикрас. Это было... странно. Маглору было больше гадко, чем приятно, хотя и второе, к его вящему стыду, тоже присутствовало. Эльфийская плоть оказалась слишком примитивной — ее можно было легко растормошить, разжечь и утолить далеко не самым дивным, уродливым созданием, если оно действовало со слепым, первобытным напором. Рагха не собиралась играть в его утонченные игры. Она просто была собой: жестко взяла то, что ей добровольно дали, сыто облизнулась, забрала обещанные дары и молча ушла обратно в морозную ночь. А Маглор остался сидеть на шкурах в пустеющем шатре, глядя на свои подрагивающие пальцы. Внутри него все выло от омерзения и глухого экстаза. Зачем он вообще ввязался в это безумие? Хотел узнать, что сломало Финдарато? Ну, узнал. Понял, как дикая, животная уверенность этих тварей, не знающих стыда и эльфийских законов красоты, мгновенно сминает всю валинорскую гордость и превращает тебя в безвольный кусок мяса. Узнать-то узнал... Но как теперь с этим знанием жить дальше? Как смотреть в глаза кузену, зная, что ты добровольно шагнул в ту же самую грязную бездну? Маглор сидел в звенящей тишине опустевшего шатра, и слова Рагхи, до сих пор стоявшие у него в ушах, вдруг начали складываться в совершенно иную, ошеломляющую и чистую картину. Он пытался осознать чужой, валинорский выбор с его беспомощным: «Я не мог... не хотел женщин бить, даже таких». Маглор-то думал, что кузен просто проявил слабость и изнеженность, сдался под напором грубой силы, не сумев защитить себя. Но циничная логика орчанки — «Свое хотение каждый защищает сам, кто не может — сам дурак» — высветила подлинную, ослепительную суть той ночи в яранге. Финдарато на самом деле вовсе не сдался. Духом он устоял до конца. Его главным, нерушимым «хотением» посреди этого кошмара было остаться собой — тем самым благородным принцем, который ни при каких обстоятельствах не поднимет руку на женщину, даже на уродливую орчанку с кнутом. И он защитил это свое внутреннее правило. Защитил руками и зубами свой дух, сознательно пожертвовав собственной неприкосновенностью и гордостью ради того, чтобы не предать свою суть. Это была не слабость златовласки. Это была высшая, немыслимая для воинов Феанаро форма стойкости — победа идеала над инстинктом выживания. Маглор медленно потянулся к арфе, и его пальцы коснулись струн с новой, пугающей чуткостью. Он наконец-то разгадал эту загадку. Он понял, что Финдарато прошел сквозь ад и остался чист, сохранив то, что было ему дороже жизни. И теперь, когда дикий эксперимент остался позади, Маглор чувствовал, что его рискованный шаг, продиктованный исключительно желанием понять и помочь другу, полностью оправдал себя. Он узнал правду и теперь точно знал, как вернуть кузену его потерянную музу. * * * Маглор не поднял взгляда от арфы, когда Финдарато бесшумно опустился на шкуры напротив него. Инструмент отзывался глухим, задумчивым рокотом под пальцами певца, пока тот настраивал колки, собираясь с духом для самого важного разговора в их жизни. — Знаешь, Финдэ, — тихо начал Маглор, и под его ладонью сорвался короткий, чистый аккорд. — Я много думал о твоих словах. О том, что случилось в той яранге. О твоем «я не мог»... Золотовласый принц Третьего Дома вздрогнул и еще ниже опустил голову, пряча лицо в густых прядях. Напоминание о позорном плену у орчих по-прежнему отзывалось в его духе мучительной, кровоточащей раной. — Телом ты, может, противостоять им и не мог, — твердо, с глубокой и честной убежденностью продолжил Маглор, наконец останавливая пальцы на струнах и в упор глядя на кузена. — Но духом — ты устоял до конца. Ты ведь сам сказал: «Я не хотел женщин бить, даже таких». Понимаешь? Дикая, животная логика этих тварей такова, что каждый в этом мире силой вырывает и защищает свое хотение. Но получается, что ты вовсе не сдался, Финдо. Ты защитил свое. Твоим главным, нерушимым хотением было остаться собой — тем самым благородным принцем, который никогда не опустится до рукоприкладства перед женщиной, какой бы уродливой и страшной она ни была. Маглор подался вперед, и его голос зазвучал с такой сострадательной силой, которая была способна пробить любые кошмары: — Ты сознательно пожертвовал собственной неприкосновенностью и гордостью, принял этот ад, но защитил свое внутреннее правило. Не предал свою суть. Это не слабость златовласки, как тебя дразнили в Валиноре. Это высшая форма стойкости, Финдэ. Победа твоего идеала над обычным инстинктом выживания. Ты прошел сквозь этот кошмар и остался чист, сохранив то, что тебе дороже жизни. Финдарато медленно поднял голову, и в его глазах, полных застывших слез, отразилось ошеломленное, глубинное изумление. Слова Маглора, вывернувшие его позор наизнанку и превратившие его в подлинную духовную победу, заставили его израненную музу впервые за эти дни робко ожить внутри груди. Теперь, когда дикий эксперимент остался позади, Маглор чувствовал, что его рискованный шаг полностью оправдал себя — он узнал правду и теперь точно знал, как вернуть кузену его потерянный голос. Финдарато долго молчал, вглядываясь в лицо Маглора, пока по его щекам катились последние, очищающие слезы. Из его груди вырвался долгий, дрожащий выдох, в котором растворился весь накопленный в яранге ужас. — Я... я никогда не думал об этом так, Канафинвэ, — тихо, но уже без прежней хрипоты прошептал золотоволосый принц. — Я думал, что потерял всё на тех шкурах. Свою честь, свою песню, свою чистоту. А ты... ты вернул мне меня самого. Спасибо. Финдарато медленно протянул руки вперед и бережно перехватил деку арфы, садясь вплотную к кузену. Маглор мягко улыбнулся и не стал отнимать ладони, позволяя их пальцам переплестись прямо на тонких струнах инструмента. Их музыка родилась не сразу. Сначала это был лишь робкий, одинокий перебор, похожий на каплю тающего льда, упавшую в походный костер. Но затем Маглор уверенно ударил по басовым струнам, задавая глубокий, сильный и ровный ритм, а Финдарато подхватил его высокой, звенящей мелодией. Это не была привычная валинорская баллада о тишине и свете Деревьев. Это была новая, дикая и прекрасная музыка Эндорре — рваная, яростная, пронзительная, в которой обжигающий огонь Первого Дома сплетался с несокрушимым идеалом Третьего Дома. Финдарато запел. Сначала тихо, пробую голос, но с каждым тактом его песня набирала немыслимую, светлую силу. Он пел о том, что дух невозможно осквернить, если он сам не откроет ворота; о том, что плоть — лишь временная одежда, которую можно изрезать или растоптать, но истинная воля остается чистой посреди любого ада. Маглор вторил ему своим мощным, раскатистым хором, и их голоса взлетали над озером Митрим, заставляя затихать уставших воинов в обозах. Израненная муза Финдарато вернулась к нему, навсегда переплавленная этим ангбандским опытом в нечто куда более грозное и великое.