Тёмная нега Ангбанда

Ветер Ангбанда с воем разбивался о гранитные зубцы, унося клочья черного дыма на север. Вне постельных игр, сбросив маски соблазнителей и узников, Майрон и Феанаро сидели на самой вершине крепостной стены. Они смотрели туда, где за свинцовым горизонтом лежали земли Эндорре. Здесь, в этой суровой тишине, Хозяин цитадели заговорил без прежней издевательской ухмылки: — Смотри. Намо всё знает. Он и про паучиху знал заранее. Но никто из них не сунулся её остановить. Даже Тулкас не пошел за Мелькором по горячим следам, чтобы люлей дать. Они у тебя Камни просили, а как узнали, что их украли, никто ведь не сказал: «Пошли заберем назад, а потом разговор продолжим». Феанаро долго молчал, вглядываясь в серую мглу, и его испещренное тонкими шрамами лицо оставалось неподвижным. — Они никогда не умели ценить чужой труд, — ледяным шепотом ответил Верховный Король. — Валар привыкли повелевать готовым, а не созидать сквозь пот и пламя. Пойти войной ради эльфийских безделушек? Их мнимая святость выше этого. Они предпочли сидеть на золотых тронах и судить мой Исход, пока Тьма пожирала их благословенный край. Майрон едва заметно кивнул, принимая эту оценку, и продолжил, устремив золотистый взгляд в пустоту: — Мелькор был — Восстающий в мощи. Да, на пакости он себя в итоге истратил. Так ведь все Валар истратились, делая этот мир. Почему они, по-твоему, Древа один раз сделали сами, а второй раз повторить не смогли? Силы кончились. Вложены в камни, в горы, в воду. Феанаро горько, уничтожающе усмехнулся. В его глазах на миг вспыхнул тот самый первородный огонь, который когда-то зажег бунт нолдор. — Потому что созидание забирает часть твоей собственной фаа. Я создал Сильмариллы один раз и никогда не смогу их повторить. Валар отдали Древам остатки своей чистой мощи. Теперь они такие же калеки, как и твой прежний Хозяин. Они раздали себя этому миру по кускам и способны лишь консервировать то, что осталось, панически боясь перемен. Майрон опустил ладони на холодный камень зубца стены, и его голос сделался вкрадчивым, лишенным всякой иронии: — Тебе Валар тут надо? Мне — нет. Так вот: пока она живая — они сюда не сунутся. Унголиант не по зубам никому из Валар. Но она приползет на их свет, если они всё же полезут сюда с войной. Верховный Король резко повернулся к Майрону, и его черные глаза опасно сузились. — Ты хочешь использовать это чудовище как щит? Её голод не знает сытости... А ведь ты прав! Если Валар соберут воинство, их сияющие доспехи станут для нее новой приманкой. Она встретит их первой, и они захлебнутся в собственной крови, прежде чем увидят шпили твоей цитадели. Жестоко, но у нас не остается выбора. Майрон повернулся к королю всем телом. В его взгляде проступила трезвая, пугающая сосредоточенность правителя, который просчитывает выживание своей земли на эпохи вперед. — Но она умирает, Феанаро. Мои летучие мыши следили за ней в Нан Дунгортеб, говорят, она от голода уже собственные лапы жрет. Ее покормить бы. Она наш антиваларный отпугиватель, она должна жить. Есть идеи, чем ее кормить? Феанаро медленно перевел взгляд на свои раскрашенные, покрытые тонкими шрамами руки, а затем снова посмотрел на серое, тяжелое небо над Ангбандом. — Её голод ищет не плоть, а чистый, концентрированный свет фэа и созидания, — глухо отозвался великий кузнец, и в его голосе проступила пугающая кузнечная трезвость. — Обычные орки или эльфы для нее — лишь пустая скорлупа, она сожрет их тысячи и останется голодной. Если тебе нужен этот щит живым, её придется кормить тем, что способно светиться изнутри. — Меня этак хватит эпохи на полторы, только чтобы она не сдохла, — скептично сморщился Майрон, качая головой. — У нее после Мелькора аппетиты-то выросли. А я как-то планировал дольше пожить и не раздавать себя по кускам. Какие альтернативы? Феанаро не спешил с ответом, лениво прослеживая взглядом полет черного ворона над зубцами стены. Верховный Король считал, что Сильмариллы надежно спрятал сам Мелькор, и у Майрона доступа к главному сокровищу нолдор нет. Но логика заставляла его мыслить глобально, ища выход из этого тупика. — Альтернатива — свет моих Камней, — тихо произнес Феанаро. — Сильмариллы хранят в себе чистый, неиссякаемый огонь Древ. Но эта альтернатива осталась там, где Моринготто их оставил. Если бы мы смогли найти, где он их спрятал перед смертью! Мне отвратительно даже думать об этом, но... если скормить этой прорве хотя бы один из Камней, она насытилась бы до скончания времен. Твоя собственная мощь осталась бы при тебе, а эта тварь охраняла бы нас вечно. Майа-то прекрасно знал, что Унголиант давным-давно сожрала все Сильмарили вместе с Мелькором, и никакого величайшего творения нолдор больше не существовало в природе. И, глядя на иссеченное шрамами, гордое лицо Феанаро, огорчать мастера этой страшной правдой ему сейчас совершенно не хотелось. Но выхода у него не было. Майрон шумно выдохнул и внутренне подобрался, словно перед прыжком в ледяную воду. Он понимал, что звенящая пустота лжи не сможет длиться вечно, и этот нарыв стоило, наконец, вскрыть — прямо сейчас, на продуваемой ветрами стене. — Ага. Один и до конца времен, — хмуро бросил Майа, криво усмехнувшись. — Она все три вместе с Мелькором съела. И вон, уже лапы жрёт, ненадолго ей твоего неиссякаемого огня хватило. Договорив, Хозяин Ангбанда инстинктивно вжал голову в плечи и зажмурился, физически ожидая, как сейчас начнется сокрушительный, испепеляющий взрыв безумной ярости Пламенного Духа, чей мир только что был растоптан дотла одной короткой фразой. Феанаро на секунду застыл, и эта тишина была страшнее любого грохота. В его глазах, до этого тусклых и уставших, в одно мгновение взвился такой яростный, багровый столб первородного огня, что воздух вокруг его головы ощутимо задрожал от жара. Весь смысл его жизни, Клятвы и Исхода, всё то, ради чего был сожжен флот в Лосгаре и брошен брат на льдах, оказалось сожрано поганой паучьей утробой. С диким, утробным рыком, больше похожим на рев раненого зверя, Верховный Король рванулся вперед. Его руки, покрытые тонкими полосами заживающих шрамов, с железной силой врезались в грудь Майрона. Сила Пламенного Духа в этот миг была столь велика, что он просто снес Хозяина Ангбанда с ног и с силой швырнул его с высоты цитадели прямо вниз, на острые гранитные камни у подножия стены. Майрон камнем полетел к земле, свистя рассекаемым воздухом. Уже над самой черной грязью, в каких-то паре локтей от верной гибели, Майа успел сгруппироваться, рвано перекинул форму и мелкой летучей мышью метнулся в сторону, скрывшись в глубоких расщелинах Тангородрима. Но Феанаро этого не видел. Он тяжело дышал, перегнувшись через зубец стены, и его безумный, испепеляющий взгляд был прикован к пустому пространству внизу, окутанному туманом и копотью. В его ушах звенело, а разум, выжженный этой страшной правдой дотла, отказывался принимать реальность. Великий кузнец стоял на вершине вражеской твердыни, намертво вцепившись пальцами в холодный камень зубца стены, свято уверенный в том, что только что в порыве слепого бешенства оборвал жизнь самого Гортхаура. Огонь внутри его фэа метался, как безумный, требуя новой пищи для ярости, но подпитывать его больше было нечем. Его Сильмариллов не существовало. Смысла Клятвы больше не существовало. Он поднял руку, чтобы вытереть холодный пот со лба, и прямо перед глазами, на собственном кулаке, ему попалось походное ругательство, которое Майрон еще не успел срезать с его кожи. Это была размашистая, злая надпись, оставленная каким-то молодым воином Второго Дома — что-то издевательское про психа, поджигающего собственные газы, чтобы громче бабахнуло, когда он злится. Верховный Король замер, глядя на эти едкие тенгвы на своих пальцах. «Да, вот уж бабахнуло...» — возникла в его голове дикая, совершенно нелепая мысль, от которой внутри всё заледенело. Он посмотрел вниз, в серую пропасть под стеной, где только что исчез Майрон. «Срезать теперь самому придется», — подумал Феанаро, и от этой перспективы не осталось ни малейшего намека на ту скрытую сладость и экстаз, которыми Хозяин Ангбанда умудрялся сдабривать каждый ночной надрез скальпеля. Без Гортхаура это будет просто тупая, грязная, бессмысленная боль самоистязания. И именно в это мгновение его накрыло по-настоящему сокрушительной, удушающей волной осознания. Камни... Камни паучиха съела уже давно, их вернул небытию чужой ненасытный голод. Но всё то лучшее, что у него оставалось здесь, в Эндорре — пусть извращенное, пусть неоднозначное, пугающее и порочное, но живое, теплое и готовое защищать его мальчишек от гнева сородичей — он только что уничтожил сам. В порыве своего слепого, глупого бешенства он собственными руками оборвал ту единственную нить, которая сшивала их разбитый Исход в единое целое. Он снова остался один на один с пустой, выжженной Клятвой посреди мертвых серых скал. Разум Феанаро, выжженный этой страшной истиной до самого основания, больше не искал выходов. Клятва, ради которой он затеял исход, превратилась в звенящую, издевательскую пустоту. Величайшие творения эльдар сгнили в паучьем брюхе, а единственный живой огонь, который согревал этот ад и держал на весу судьбу его сыновей, он только что безвозвратно погасил сам, швырнув Майрона вниз. Смысл существования схлопнулся до размеров этого исписанного, разрисованного бранью кулака. «Я создал Сильмарили, а остался нищим, — мысленно, с ледяным и абсолютно трезвым безумием произнес Верховный Король, глядя в серую пропасть под своими ногами. — Валар хотели видеть меня безвольным узником в Мандосе, Ноло хотел видеть меня безгласным позорным столбом, а ты, Гортхаур... ты хотел вырезать из меня новый шедевр через боль и ласку. Но Пламенный Дух никому не принадлежит. Если камней больше нет, то и этой клетке незачем меня держать. Я не стану сам ковырять свою кожу ножом. И я не останусь здесь один». В его мыслях не было страха или раскаяния — только абсолютная, сокрушительная гордость творца, разбивающего свой последний, неудавшийся сосуд. Ему было плевать на то, что скажут сыновья, плевать на то, как умоется слезами Майтимо на рыжих мехах. Тьма Эндорре проиграла ему в ту самую секунду, когда он принял это решение. Феанаро рвано выдохнул, отпустил холодный камень гранитного зубца и спокойно, почти величественно шагнул с вершины стены прямо в пустую, клубящуюся дымом бездну. Воздух мгновенно взвыл в его ушах, срывая очистившиеся одежды и швыряя в лицо черную ангбандскую копоть. Земля стремительно, безумно неслась навстречу, стирая очертания скал и превращая острые гранитные глыбы в единый, монолитный щит грядущей смерти. Он падал вниз, раскинув руки, словно птица, летящая на собственное сожжение. Майрон, уже успевший нарастить габариты летучемышиной формы до размеров огромного нетопыря, не стал вспархивать навстречу падающему королю. Вместо этого он хищным пике настиг его сверху, пропустив Феанаро мимо себя и прямо на лету аккуратно, ювелирно тюкнул когтем по затылку. Пламенный Дух мгновенно обмяк, отправляясь в глубокое беспамятство, так и не успев ощутить удар о гранитные камни. Перехватив на лету обмякшее тело, Майрон утащил его глубоко в подземелья цитадели, где у него уже давно всё было подготовлено. В тайной зала высилась мягкая кушетка, окруженная капельницами, наполненными особыми парализующими, дезориентирующими и, наоборот, поддерживающими жизнь питательными составами. Стены покоев плотно драпировали полотнища тяжелого серого шелка, а тусклая иллюзорная подсветка была призвана идеально имитировать гнетущий, безрадостный интерьер Чертогов Ожидания. Метаморфируя обратно в высокую, худую фигуру и сдергивая с крючка в стене безразмерный серый балахон, Майрон злобно, яростно шипел сквозь зубы: — В Мандос собрался, гордец проклятый? Я тебе сейчас такой Мандос покажу! С судиёй впридачу, мало не покажется! Он активировал капельницы, пуская составы по венам эльфа, а саму кушетку и стойки накрыл плотной, леденящей иллюзией серого, тусклого льда. Закончив приготовления, Майрон поднес к носу Феанаро лоскут ткани, пропитанный едким, возвращающим сознание запахом, и мгновенно приосанился, замирая над ложем и принимая скорбный, величественный и пугающе бесстрастный вид. Феанаро медленно, с трудом открыл глаза. Голова раскалывалась, тело было полностью парализовано и сковано могильным холодом, а перед взором расстилалась лишь давящая, туманная серость. Майрон тут же толкнул речь тщательно отрепетированным, замогильным и гулким голосом Намо Судии, от которого эхо поползло по серым шелкам: — За страшные грехи твои вечно пребывать тебе в моих залах, Феанаро, вмерзшим в лед безвременья до самого исхода мира. Разум твой созерцает лишь пустоту, ибо ты преступил все законы Арды. Ты поднял безумный бунт против Сил, ты пролил кровь братьев в Альквалонде, ты зажег факелы Лосгара, бросив сородичей на смерть. Но худший грех твой — ты осквернил дух свой в постели Врага, поправ сам приговор Единого! Ты добровольно срезал карающие тенгвы с кожи, получая от святой кары лишь извращенную, постыдную радость на ангбандском ложе. За это здесь тебе не будет ни прощения, ни исхода. Феанаро слушал этот гулкий, безжалостный голос, чувствуя, как парализующие составы полностью лишают его хроа малейшего движения. В его дезориентированном разуме, истощенном недавней правдой о Сильмариллах и прыжком со стены, всё окончательно перепуталось. Великий кузнец, глядя на грозную серую фигуру над собой, был свято и глубоко уверен, что он действительно умер, разбился и теперь навечно заперт в Чертогах Мандоса за все свои земные злодеяния. Лежа в леденящей, безмолвной серости Чертогов, скованный по рукам и ногам парализующим холодом лже-Мандоса, Феанаро больше не чувствовал ярости. Весь его пламенный дух осел тяжелой, мертвой золой, и в этой ментальной пустоте начался самый страшный, беспощадный суд — его собственный внутренний монолог. «Осиротил... Бросил всех, — мысленно, с сокрушительным отчаянием повторял Верховный Король, созерцая давящую туманную высь. — Что я натворил в этом припадке гнева? Одним шагом со стены перечеркнул всё». Перед его мысленным взором с пугающей трезвостью развернулась картина того хаоса, который он оставил там, наверху. В Ангбанде теперь безвластие. Без жесткой, расчетливой руки Майрона, которого он, как думал, убил, орки и балроги моментально передерутся за власть, превращая цитадель в кровавое месиво. А посреди этого безумия — его сыновья. Майтимо и Келегорм, оставшиеся в алой спальне башни без защиты и без хозяина. В лучшем случае они успеют выбраться из рушащейся крепости и добежать до Митрим, а о худшем... о худшем его отцовское сердце боялось даже думать. Но даже если выберутся — что дальше? Его мальчики не перестанут делать то, к чему привыкли. Они будут прятаться, выживать, копить злобу. А если их страшная ангбандская тайна выплывет наружу? Если нолдор Второго Дома узнают, как именно Майтимо отогревал кузена на пушистых мехах, и что сам Феанаро добровольно творил на шелках Врага? Их же заплюют позором, смешают с грязью, лишат права называться эльдар. А финал этой трагедии виделся ему еще более мрачным. Рано или поздно ненасытная паучиха, пожирающая собственные лапы, окончательно сдохнет от голода. Антиваларный отпугиватель исчезнет, и тогда Валар неизбежно явятся в Эндорре наводить свои священные, занудные порядки. Как они поступят с Ноло, принесшим пакт лояльности Тьме — еще под вопросом, младшего брата Валинор мог и простить за былые заслуги. Но к его, Феанаро, сыновьям... особенно к тем, кто прошел через постели и тайны Ангбанда, вряд ли хоть кто-то на всей Арде отнесется хорошо. Их объявят приспешниками Искажения и запрут в такие же серые залы. «Я пытался спасти двоих из них, — мучительно выл внутри себя великий мастер, чувствуя, как невидимые слезы выжигают его парализованное хроа. — Я вынес безмерный, пестрый, расписной позор на берегу Митрим, стоял безгласным истуканом под плевками втородомовцев, отдавал свою плоть под скальпель Майрона ради мира... А в результате — подставил вообще всех. Своих детей, свой Дом, свое имя. Предал их в секундном припадке слепого бешенства». И посреди этого сокрушительного раскаяния в его дезориентированном разуме снова, с издевательской четкостью, всплыла та треклятая, еще не срезанная надпись краской на кулаке. Прямо перед глазами встали эти язвительные тенгвы про безумного психа, который поджигает собственные пердильные газы, чтобы громче бабахнуло, когда он злится. «Бабахнуло... — горько, с леденящим душу смирением подумал Феанаро, окончательно признавая правоту безвестного походного шутника из лагеря Ноло. — О Эру, как же громко бабахнуло. И разнесло всё, что я так мучительно пытался удержать». Феанаро лежал в леденящей, безмолвной серости, скованный по рукам и ногам. Он не мог ничего, кроме как думать. Разум, лишенный связи с внешним миром, превратился в безумный горн, который прокручивал в мыслях всё, что произошло на стене цитадели, раз за разом, до мельчайших секунд и вздохов. В этих воспоминаниях была какая-то странная шероховатость. Какая-то деталь, которая упорно ускользала от дезориентированного сознания, царапая изнутри. И вдруг она прорвалась ослепительным озарением, заставив его фаа содрогнуться. Для Майар плоть — это всего лишь одежда! Если уничтожить их видимое обличье, фана, дух никуда не исчезнет, он просто вернется в невоплощенное состояние и создаст себе новое тело, когда наберется сил. Майрон не мог погибнуть, упав со скалы! Его невозможно было убить обычным падением. «Но тогда... то, что я сам натворил...» — Феанаро мысленно похолодел, и этот внутренний лед был страшнее могильного холода Чертогов. Его прыжок, его добровольная сдача Мандосу, его секундное отчаяние — это было самое глупейшее и нелепое, что он вообще мог совершить в своей жизни. Именно в тот момент, когда Майрон пришел к нему как к мастеру и открыл реальную, страшную проблему дохнущей паучихи. Хозяин Ангбанда никогда не сдастся Валар, в этом Феанаро был уверен. И если они на стене так и не придумали ничего иного, кроме как кормить чудовище чистой майарской сутью, то этот упрямый, гордый дух действительно станет кормить её собой. Феанаро мысленно сглотнул, чувствуя, как невидимая удавка затягивается на его горле. Полторы эпохи. Майрон сам назвал этот срок. А потом от него не останется вообще ничего — только пустая, выпитая досуха оболочка, растворившаяся в ненасытной Унголиант. Но были ли тогда, на стене, другие альтернативы? Это знание уже не имело никакого практического смысла здесь, в мертвых залах, где он лежал парализованным бревном под надзором грозного Судии. Но Пламенный Дух не умел сдаваться. Феанаро упрямо, с яростной, слепой настойчивостью направлял все остатки своего могучего разума на поиск решения этой сложной стратегической задачи. Он перебирал свойства металлов, камней, законы преломления света и природу фэа, ища ответ даже без малейшей надежды найти его в этой серости. Просто ради того, чтобы хотя бы знать — он был. Он оставался величайшим творцом нолдор, способным думать и созидать даже на самом дне Чертогов Ожидания. В какой-то момент озарение снова посетило его, заставив мысленный горн вспыхнуть с новой, лихорадочной силой. Феанаро упрямо искал ответ в пределах Арды, перебирая земные стихии, но ведь Майрон сам ясно говорил: она не была созданием Моринготто. Тот бы никогда не создал нечто, способное в итоге пожрать его самого, просто не решился бы, да и настолько круглым идиотом он всё-таки не был. Хотя Моргот определенно был достаточно идиотом, чтобы её оттуда приманить, соблазнившись сокрушительной мощью. Она была тварью извне. Из великой, леденящей Пустоты. Но речь сейчас шла вовсе не о покойном Морготе. Логика великого мастера рванулась за пределы сотворенного мира, цепляясь за единственный уцелевший маркер. Если это чудовище приползло из Пустоты, то... а что именно она жрала там, во Тьме, до того, как Эа вообще была спета? Как-то же там веками выживают подобные твари? Не могли же они существовать миллиарды лет в абсолютном ничто без какого-либо источника пропитания. В Пустоте нет ни эльфийских фаа, ни майарского света, ни валинорских самоцветов, но Унголиант пришла оттуда сытой и сильной. Этот вопрос стал новой зацепкой. Феанаро, напрочь забыв о параличе своего тела и скорбном Судии над душой, упрямо уставился разумом в эту космическую изнанку, нащупывая природу первозданного голода. Там, во Внешней Тьме, нет ни звезд, ни Древ, ни эльфийских душ. Там нет ничего, кроме самой Пустоты. И если эта тварь благополучно жила там веками, значит, ее естественной пищей было само Ничто! Феанаро мысленно замер, пораженный простотой и пугающей безупречностью этой догадки. Унголиант была порождением Пустоты, а значит, она питалась пустотой, поглощая пространство и растворяя материю Арды в своем первозданном небытии. Внутри нее горел черный огонь, который требовал постоянного уничтожения всего сущего. Моринготто совершил фатальную ошибку: он приманил ее в мир и отравил этот голод концентрированным, живым светом Валинора. Из-за этого ее примитивные инстинкты сошли с ума. Это было всё равно что накормить дикого зверя, привыкшего глодать сухие кости, чистейшим, обжигающим спиртом. Ее аппетиты раздулись до космических масштабов, ее внутренности горели, и теперь, лишенная этой безумной подкормки, она сходила с ума от жажды и пожирала саму себя. «Ей нужен не свет, — лихорадочно думал Феанаро, выстраивая безупречную цепочку выводов. — Свет для нее теперь как наркотик, который сжигает ее изнутри и заставляет требовать еще больше. Чтобы вернуть ее в естественное состояние, чтобы этот отпугиватель жил и не требовал майарской сути, ее нужно вернуть к привычному рациону. Ее нужно накормить чистой, абсолютной пустотой. Изолировать от любого проявления Эа». В Великую Пустоту ведут Врата Ночи, но они находятся под абсолютным, бдительным контролем Валар. Мелькор никак не мог тайно провести чудовище через этот парадный вход. Но если представить, что сотворенная Арда — это огромный дом с закрытой дверью вовне, то в любом доме, помимо дверей, бывают окна. Бывает дымоход. Воздушные отдушины. Да в конце концов, обычные щели и трещины в стенах, если этот дом был построен наспех или с изъянами в самом основании. Именно через такую скрытую отдушину Мелькор и привел Унголиант в мир. Но сколько подобных истончившихся мест во всей Арде? Где именно их искать на просторах континента, чтобы открыть для паучихи прямой доступ к ее естественному корму — к первозданному Ничто? О, как Феанаро хотелось поговорить об этом сейчас с Майроном! Прямо здесь, отбросив этот нелепый посмертный паралич. И в его упрямом разуме снова возникла спасительная мысль. Майрон — это Майа, он устроен совершенно иначе, чем эльдар. Если Старшие Валар способны слышать обращенные к ним безмолвные молитвы из любой точки Арды, то способен ли младший, но невероятно сильный дух услышать осанвэ, если Феанаро вложит в этот ментальный крик вообще все оставшиеся силы своего Пламенного Духа? Способен ли Хозяин Ангбанда уловить зов сквозь толщу серых залов безвременья? Он стал звать. Мысленно, яростно, отчаянно, вкладывая в этот беззвучный крик всего себя, каждую крупицу своей пылающей фаа, пробивая парализующий холод и туманную серость Мандоса. — Майрон! Слышишь меня, Майрон?! Очнись, тварь, прекрати этот фарс! Она пришла из Пустоты! Ее естественная еда — Ничто! Нам нужны трещины в стенах Арды! Слышишь меня?! Зов рвал ментальное пространство Чертогов (как он думал), вибрируя отчаянной, безумной убежденностью мастера, который нашел решение, но остался безгласным. Орал ментально Феанаро с такой чудовищной, первородной силой, что, учитывая его реальное местонахождение в подземельях Ангбанда, этот оглушительный зов пробил серые шелка и разнесся по всей цитадели. Его сейчас слышал не только Майрон — весь Ангбанд содрогался от мысленного крика про Пустоту и трещины в стенах мира. Перепуганные до смерти Майтимо и Келегорм, едва уловив этот безумный ментальный набат, напрочь забыли про гейзерную купальню и ворвались в покои Хозяина крепости. — Отец!.. Мы слышим его ментальный крик! — тяжело дыша, хором выдохнули братья, дикими глазами глядя на Майрона. — Где он? Что с ним?! Майрон, который в этот момент как раз пытался перевести дух, недовольно поморщился. — А, паучиху обсуждали, — как о чем-то совершенно будничном отмахнулся Майа. — Я ему про Камни сказал. Что она их сожрала. Ну, пришлось, иначе бы мы этот вопрос вообще никогда не решили. Феаноринги на мгновение оцепенели, а потом их лица исказились от подлинного ужаса. — Ты! — хором, в один голос рявкнули Руссандол и Турко. — Как ты мог?! И что он?! — Да, я, — хладнокровно огрызнулся Хозяин Ангбанда. — Что-что. Психанул он. Скинул меня с крепостной стены. И сам следом прыгнул. Теперь в Мандосе сидит. Осознает, чего учудил. Братья молча похолодели, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а в ушах всё еще звенит яростный, отчаянный зов отца. Майрон выдержал паузу, со вкусом любуясь их бледными лицами, и наконец снизошел до объяснений: — Да не в настоящем Мандосе, уймитесь. Я ему тут, в подземелье, всё имитировал. В воспитательных целях. Чтобы жизнь медом не казалась после таких прыжков. — Да как?! — выдохнул Келегорм, хватаясь за голову. — Пошли, покажу, — хищно ухмыльнулся Майа. Они двинулись вниз по темным коридорам, на ходу дружно и намертво держа плотный щит аванир, чтобы бушующий разум Феанаро не уловил их приближение. Финьо с собой, разумеется, не взяли, но Майтимо успел коротко предупредить друга через ментальную связь, чтобы тот сидел тихо в аванир и не высовывался из комнат. Она остановились вне пределов видимости и слышимости запечатанной залы. Майрон достал палантир и активировал его, чтобы сыновья могли рассмотреть комнату, имитирующую Чертоги Ожидания, и при этом не выдавать своего присутствия. — Во, глядите, лежит, — заговорщицки зашептал Хозяин цитадели, тыча пальцем в темный хрусталь. — Парализован. Кормлю физраствором. Думает, что всё взаправду, и он реально разбился насмерть. Майрон вынул из ниши в стене безразмерный серый балахон и предьявил ошалелым феанорингам: — Во, я ему даже суд Мандоса разыграл. О! А хотите — сейчас мы его ка-а-ак разыграем по новой?! Так. Келегорм, быстро залазь на плечи Майтимо. Ну же, шевелись! Вы вдвоем под балахоном как раз по росту будете вылитый Намо Судия. Накидывайте тряпку сверху. И главное — раньше времени в голос не взоржите, а то всё испортите. А я сейчас скорбного Майа-прислужника Чертогов изображу. С этими словами Майрон мгновенно накинул на себя плотную иллюзию мертвенной бледности и серости, превращаясь в бесстрастного служителя загробного мира. — Ну, пошли, — кровожадно и весело прошипел Хозяин Ангбанда, поправляя серые складки на качающейся конструкции из двух братьев. — Сейчас мы ему покажем, как в серые залы из моей крепости дезертировать. Так покажем, чтобы расхотелось раз и навсегда! * * * Замогильный, раскатистый голос якобы-Мандоса громом прозвучал отовсюду, отражаясь от серых полотнищ шелка и заставляя вибрировать стены фальшивых Чертогов: — Как смеешь ты, вместо того чтобы смиренно нести свою кару, сотрясать мои залы своими отчаянными ментальными воплями, нарушая предвечный покой?! Перед распластанным на кушетке Феанаро соткался из полумрака Мандос, лик которого был скрыт капюшоном тяжелого серого балахона, а рядом с ним застыл невзрачный, бледный прислужник со скорбной миной. Наступила секундная, звенящая пауза. А затем суровый Мандос вдруг странно икнул, дернулся и резко скинул скрывающий лицо серый капюшон. Из-под складок ткани показалась растрепанная серебряная шевелюра Келегорма. Охотник посмотрел на ошарашенного отца, не выдержал и заржал в голос, оглушительно и до слез. В то же мгновение второй, утробный и глухой ржач раздался примерно из живота «Мандоса» — причем до боли знакомым, хриплым голосом Майтимо. Руссандол под балахоном так затрясся от хохота, что не удержал равновесия, потерял опору и с коротким ругательством просто уронил Келегорма со своих плеч на пол. Тот с  полетел вниз, запутавшись в серой тряпке, и чудом свалился хотя бы не на отца. Пока братья с хохотом катались по полу, распутывая огромный балахон Судии, невзрачный серый прислужник тем временем склонился к Феанаро. Ловким, незаметным движением Майрон убрал капельницы, прекращая подачу парализующих составов в кровь. Он склонился к эльфу и широко, препаскудно улыбнулся своей настоящей, хищной ангбандской улыбкой: — А видишь, как хорошо мозговой штурм удается, если на потрахушки не отвлекаться? И трещины в стенах Арды сразу нашлись, и рацион для паучихи сообразил. Гений, Феанаро. Чистый гений. Великий мастер и король Нолдор лежал посреди этого балагана, чувствуя, как паралич медленно отпускает его пальцы. На его лице отразилось такое космическое ошеломление, что он только и мог, что беззвучно хлопать глазами, пребывая в состоянии полной ментальной разобранности от масштаба происходящего абсурда. * * * Существенно позже, уже в покоях башни Ангбанда, Феанаро, еще не совсем отошедший от паралича, полулежал на ложе. Сыновья заботливо обложили его целой кучей подушек и теперь бережно, но настойчиво отпаивали крепчайшим гномским самогоном. Вино Майрон сразу забраковал, категорично заявив, что крепость этого напитка совершенно не соответствует тяжести ситуации. Феанаро сделал очередной глоток, чувствуя, как обжигающая волна возвращает тепло в занемевшие конечности, и прерывисто прошептал: — Майрон — чудовище... Я ведь думал, что правда в Мандосе сижу. На вечные муки заперт. Он тяжело перевел дыхание, а потом поднял потемневшие глаза на старшего сына: — Но Камни... Майтимо, они правда... всё? Их больше нет? Майтимо, чье лицо мгновенно исказилось от застарелой, глухой ярости, ответил очень зло: — Я про них с самого первого дня попадания сюда знал! Меня-то на шантаж в этих покоях купили сначала именно тем, что он тебе всю правду скажет! А то я не понимал, что ты сделаешь, отец, когда услышишь это. Не понимал, как ты вспыхнешь. Вот ты и вспыхнул. Шагнул со стены, едва не угробив себя. Верховный Король молча закрыл глаза, бессильно откидываясь на подушки. Спорить не было сил, да и не с чем — он впервые понимал, что Майтимо сейчас как никогда прав. Келегорм, до этого молча сидевший на краю ложа, глубоко вздохнул. Он перевел взгляд с отца на Майтимо, стремясь прекратить это тяжелое взаимное терзание. — Ну ладно вам, прекратите спорить, — негромко произнес Охотник, убирая со лба серебряную прядь. — Камни сожраны, и твое падение со стены едва не обернулось трагедией. Но ты, отец... ты искал и нашел ответы, даже в полном крахе, считая себя погибшим. Но как мы будем искать трещины? Вот вопрос. — Одна в Амане, — спокойно произнес вошедший в покои Финдекано, заставив братьев вздрогнуть от неожиданности. Принц Второго Дома подошел ближе к ложу и уверенно посмотрел на Феанаро. Его голос звучал трезво и сосредоточенно: — Та самая отдушина, из которой Моргот её привел. И, возможно, если войти в нее... то с изнанки будут видны и другие? Из Пустоты стены нашего мира могут оказаться куда более прозрачными, чем отсюда. В этот момент двери тихо отворились, и в покои вполз Майрон. Он медленно двигался по стеночке, мертвенно бледный и впервые за всё время какой-то непривычно жалкий, лишенный своего привычного лоска и пугающего величия. Из всех присутствующих в комнате только Феанаро, знавший цену созиданию и растрате сил, мгновенно сообразил, что произошло. — Кормил? — негромко, с пугающей трезвостью спросил Верховный Король, пристально глядя на изнуренного Майа. — Ага, — глухо отозвался Майрон, с трудом переставляя ноги. — Ну и прожорливая тварь... Пока мы что-то найдем... Лет на сто ее теперь хватит. Он бессильно осел на край ложа рядом с королем, беззлобно отобрал из рук Феанаро гномский самогон, выпил его залпом прямо из горла и, уронив голову на гору подушек, мгновенно заснул глубоким, мертвым сном крайнего истощения. Братья и Финьо тихо, стараясь не шуметь, покинули покои и ушли к себе, оставив за собой звенящую, тяжелую тишину. Феанаро остался сидеть на краю огромного ложа рядом с полудохлым, бледным Майроном, чье дыхание было едва уловимым, словно дух внутри этой одежды из плоти истончился до прозрачного зазора. Верховный Король молча смотрел на это поверженное, выпитое досуха божество, и в его мыслях не было ни триумфа, ни злорадства. Перед ним лежал тот самый Гортхаур, хищный тюремщик, который еще вчера изощренно и кровожадно кромсал его плоть скальпелем на этом самом ложе, превращая позор в экстаз. А сегодня этот враг добровольно скормил кусок собственной бессмертной сути безумной твари ради того, чтобы удержать щит над Ангбандом. Ради того, чтобы Валар не явились сюда судить всех подряд. «Полторы эпохи, говоришь? Лет на сто хватит... — мысленно, с мрачным смирением произнес Феанаро, протягивая руку и осторожно, едва касаясь, проводя изрезанными пальцами по холодному, покрытому испариной лбу Майрона. — Ты отдаешь себя по каплям, дурак. Сгораешь на алтаре собственной гордости, точно так же, как я сгорел в Валиноре, отдавая фэа трем Камням». Логика мастера безжалостно отсчитывала утекающее время. Сто лет — это лишь краткий миг для эльдар, песчинка в часах безвременья. Идея Финьо о возвращении к границам Амана, к той самой отдушине Моринготто, теперь казалась не просто дерзким безумием, а единственной соломинкой, за которую стоило ухватиться. Если Пустота — это изнанка Арды, то смотреть на стены мира нужно оттуда. И вести их туда придется ему, Феанаро, потому что Майрон сейчас не способен даже удержать в руках инструмент, не то что пробивать бреши в пространстве. «Ты спас меня от падения, Гортхаур, — Феанаро медленно опустил ладонь на неподвижное плечо Майа, чувствуя странную, глухую преданность к этому чудовищу. — Ты вырежешь из меня всё, что написали мои враги, до последней тенгвы. Но я не позволю тебе раствориться в паучьем брюхе. Мы найдем эти трещины. Я найду» И вдруг Феанаро почувствовал на себе пристальный, изучающий взгляд. Майрон проснулся. Он лежал неподвижно, бледный, истощенный, но в глубине его золотистых глаз уже разгорался прежний, опасный и хищный огонек. — Возьми меня, — негромко, но отчетливо произнес Майа, и его сорванный голос прозвучал пугающе вкрадчиво в тишине покоев. — Прямо сейчас. У тебя есть уникальный шанс попробовать, каково это — когда ты реально сильнее. Когда тебе не поддаются, а просто физически не могут сопротивляться. И не стесняйся, я тоже хочу поиграть... именно так. Почувствовать это без поддавков, на самом краю. Феанаро замер. Секундная пауза разорвалась, и в черных глазах Пламенного Духа опасно, безумно загорелся первородный огонь. Вся накопленная яростная энергия, весь тяжелый бред фальшивого Мандоса и сокрушительная правда о Сильмариллах в одно мгновение переплавились в чистое, концентрированное вожделение. Он навис над полудохлым, но отчаянно дерзким Майа, и его изрезанные тонкими шрамами пальцы жестко впились в его холодные плечи Владыки Ангбанда. Им обоим сейчас это было необходимо как воздух — это дикое, извращенное деление силой и немощью. Они хотели этого оба, сходя со ума от открывшейся им безжалостной изнанки чувственности, на пороге этой безумной, яростной ночи в покоях башни. Феанаро перехватил запястья Майрона, сжимая их с той безжалостной силой, которой славился его упрямый и яростный род. Майа даже не попытался вырваться — его ослабевшее тело послушно прогнулось навстречу, а на бледных губах застыла торжествующая ухмылка. Это не было похоже на их прежние ночи, где Гортхаур ювелирно дозировал боль и ласку скальпелем, ведя игру по своим правилам, или отдавался с игривой, снисходительнй усмешкой. Теперь Феанаро забирал свое право быть ведущим, выплескивая в каждое движение всю ту ярость и отчаяние, что скопились в нем после известия о Сильмариллах и фальшивых Чертогах. Он брал Майрона жестко, уверенно, напрочь забыв о валинорской утонченности и изящных недосказанностях. Изрезанная шрамами грудь короля тяжело вздымалась, сталкиваясь с холодной кожей истощенного Майа. Майрон принимал этот напор со смаком, шумно выдыхая Феанаро в плечо. Он не мог защититься, но его фаа лихорадочно впитывала безумную, первородную энергию Пламенного Духа, плавясь и согреваясь в ней после леденящего истощения, оставленного Унголиант. Каждое резкое, властное движение эльфа заставляло Майа выгибаться на шелках, ловя губами горячее дыхание своего мастера. Они двигались в едином, бешеном ритме, где уязвимость божества и безумие нолдо сплелись в одно яростное, очищающее пламя. * * * Утро ворвалось в покои башни Ангбанда косыми лучами бледного, холодного солнца, пробившегося сквозь вечную копоть Тангородрима. Феанаро проснулся первым. Он лежал среди измятых, раскиданных полотнищ шелка, чувствуя непривычную, тяжелую истому во всем теле. Паралич полностью сошел, оставив лишь легкую покалывающую чуткость в пальцах. Он повернул голову и посмотрел на Майрона. Майа спал на животе, уткнувшись лицом в подушки, и его длинные огненные волосы разметались по простыням. К нему медленно, но верно возвращались силы — мертвенная бледность на коже уступила место едва заметному, теплому золотистому свечению, а дыхание стало глубоким и ровным. Первородный огонь Феанаро, выплеснутый в эту безумную ночь без остатка, подействовал на истощенного Майа лучше любых питательных составов, согрев и напитав его фаа изнутри. Майрон шевельнулся, шумно потянулся, словно сытый хищник, и медленно открыл глаза. Его зрачки, всё еще подернутые хмельной дымкой, сфокусировались на Верховном Короле. На его лице не было ни тени смущения или злости за ночное бессилие — только ленивое, глубокое удовлетворение. — Ну как? — тихо, с хрипотцой спросил Майрон, приподнимаясь на локтях и препаскудно улыбаясь эльфу. — Каково это — быть сильнее хозяина этой башни? Надеюсь, твой экстаз стоил моих затекших запястий. Феанаро ничего не ответил, лишь горько и понимающе усмехнулся, садясь на ложе и сбрасывая с плеч простыню. Покрывавшие его тело шрамы и остатки художеств Второго Дома теперь выглядели просто фоном для чего-то гораздо более важного, что связало их ночью... и осталось с ними в это спокойное, обнаженное утро после бури.