Ты принадлежишь мне!

Неделя была отвратительной. Не потому что случилось что-то из ряда вон — задания были стандартными, пресс-конференции прошли гладко, рейтинги держались. Всё было нормально на поверхности. Просто каждое утро Патриотка открывала рабочую почту и находила там сводку от PR-отдела. И в каждой сводке, аккуратно выделенное отдельным разделом, было одно и то же. Запросы аудитории относительно Найта Моргана: 847 сообщений. Запросы аудитории относительно Найта Моргана: 1,203 сообщения. Запросы аудитории относительно Найта Моргана: 2,091 сообщение. Рисунков стало больше. PR-отдел любезно прикладывал подборку — видимо считали что это поможет ей принять решение. Художников прибавилось, стили были разные, но суть одна и та же — она и этот слепой придурок в разных трогательных ситуациях. На одном она поправляла ему шарф. На другом они сидели на крыше и смотрели на закат — она смотрела, он просто сидел рядом, что хотя бы логично. На третьем она держала его за руку пока они куда-то шли. За руку. Патриотка смотрела на очередной рисунок и чувствовала как за глазами начинает знакомо теплеть — первый признак того что лазеры просятся наружу. Она аккуратно сложила распечатки в стопку. Поджарила их взглядом прямо на столе. Посмотрела на пепел. Немного полегчало. Она прошла на кухню своих апартаментов — четыре утра, в штаб-квартире тихо, никого — и открыла холодильник. На средней полке, за контейнерами с едой которую готовили специально для неё, стояла одна баночка. Небольшая, стеклянная, с крышкой. Патриотка взяла её двумя руками, аккуратно, и на секунду просто подержала. Холодная. Она направила на неё взгляд — мягко, дозировано, не то усилие которым плавила бронежилеты. Тепло пошло через стекло медленно, равномерно. Через полминуты баночка была тёплой в ладонях. Патриотка улыбнулась. Сняла крышку. Поднесла к губам — сначала осторожно, просто коснулась, просто почувствовала запах — и что-то внутри, где-то очень глубоко, в том месте которого официально не существовало, слегка разжалось. Потом она пила. Жадно, закрыв глаза, прижав горлышко баночки к губам — как будто это могло заполнить что-то что пустовало столько лет сколько она себя помнила. Лаборатория. Белый свет. Люди в халатах которые смотрели на неё как на результат эксперимента — потому что она и была результатом эксперимента, только результатом который вышел слишком хорошим чтобы его уничтожить и слишком опасным чтобы его любить. Никто не держал её на руках. Никто не пел ей по ночам. Никто не говорил что всё хорошо просто потому что она есть. Баночка опустела быстро. Патриотка медленно провела языком по внутренней стороне крышки — собрала последние капли — и поставила стекло на стол. Выдохнула. На душе было тихо. Тепло. Как будто кто-то убавил громкость у всего мира сразу. Она постояла на кухне в тишине ещё минуту, глядя в тёмное окно. Потом лицо снова стало прежним. Утром в кабинете Семёрки было привычно шумно — точнее, шумел в основном Глубина, остальные либо молчали либо делали вид что читают что-то важное на телефоне. — …и если мы все вместе появимся на благотворительном ивенте, я имею в виду всей командой, это даст синергетический эффект для рейтинга каждого из нас по отдельности и Семёрки как бренда в целом, — говорил Глубина с энтузиазмом человека который готовился к этому монологу с утра. — Я уже связался с организаторами, они готовы— — Заткнись, — сказала Патриотка. Она сидела в кресле у окна и смотрела на город. В руках была чашка кофе которую она не пила — просто держала, грела пальцы. — Но я просто думал что— — Я сказала заткнись. Глубина замолчал. Тишина. Патриотка смотрела в окно. Внизу текла обычная городская жизнь — маленькие люди, маленькие машины, маленькие проблемы. Всё как всегда. Всё правильно. Она злилась. Тихо, ровно, как хорошо отрегулированный двигатель — без вспышек, без всплесков, просто постоянный фоновый жар который никуда не уходил уже неделю. — Ты думаешь о том парне? Голос был осторожный. Глубина умел быть осторожным когда очень хотел — обычно не хотел, но иногда инстинкт самосохранения брал своё. Патриотка медленно повернула голову. — Что? — Ну… — Глубина выглядел как человек который сделал шаг и только в процессе шага понял что под ногой не пол а пустота. — Просто ты в последнее время… задумчивая. И все эти новости про того слепого парня, я подумал— — Нет, — сказала она отчётливо. — Он мне нахуя не сдался. Надоедливая мошка, не более. — Конечно, конечно. — Глубина закивал с облегчением. — Я просто… кстати, я его вчера видел. На побережье. Рыбок подкармливал у пирса. Патриотка взяла ещё глоток кофе. — И что. — Ну я подумал… — Глубина чуть пожал плечами с видом человека предлагающего совершенно нейтральную услугу, — ты бы только сказала — я б его того. Утопил тихонько. Никто бы особо не— Она поставила чашку. Встала. Глубина не успел договорить — пальцы Патриотки сомкнулись на его горле раньше чем он успел сделать шаг назад. Не сжимала — пока — просто держала. Но этого было достаточно. — Он — моя игрушка, — сказала она тихо, почти ласково, глядя Глубине прямо в лицо. — Понял, ебатель рыб? Ты там пока карасей ебал — совсем мозги высрал? Не твоё дело. Не твоя игрушка. Даже смотреть в его сторону без моего разрешения не смей. Глубина судорожно сглотнул — насколько это было возможно с рукой на горле. — Н-ну… вообще-то это был толстолобик… — выдавил он, — но да. Вас понял. Абсолютно понял. Больше не повторится. Патриотка отпустила его. Глубина отступил на шаг, поправил воротник с видом человека который только что заглянул за край обрыва и очень рад что не упал. Она вернулась к окну. Взяла чашку. Сделала глоток. Кофе уже остыл. За окном был город. Где-то на побережье — пятьсот метров от кофейни где она его видела во второй раз, она помнила маршрут — девятнадцатилетний слепой парень кормил рыбок у пирса. Надоедливая мошка, напомнила она себе. Не более. Она допила холодный кофе и не стала думать о том почему слово “игрушка” слетело с языка так легко и так естественно. PR-отдел ждал её в той же переговорной. Те же лица, тот же дорогой стол, те же панорамные окна. Только на этот раз во главе стола сидел сам Эдгар — прямой, как всегда безупречно одетый, с тем выражением лица которое говорило что он видел всё и его уже ничто не удивит. Патриотка вошла и сразу почувствовала атмосферу. Стэн смотрел в бумаги с чуть большей сосредоточенностью чем требовалось. Молодой нервный помощник вообще предпочитал смотреть в стену. Эдгар смотрел прямо на неё. — Мы ждали вашего решения, — сказал он спокойно. — Уже две недели. — Знаю, — сказала она, садясь. — Публика становится нетерпеливой. Нарратив развивается сам по себе, без нашего контроля. Это нехорошо. — Я в курсе что это нехорошо. — Тогда— — Хватит, — сказала Патриотка. Ровно. Тихо. Но что-то в интонации заставило Стэна поднять взгляд от бумаг. Она положила ладони на стол. — Вы хотите решение? Вот вам решение. — Голос оставался ровным но в нём появилось что-то острое, как трещина в стекле которая ещё не разошлась но уже есть. — Меня заебало. Понятно? Каждое утро — сводка. Каждый день — рисунки. Каждую ночь — запросы от фанатов которые хотят видеть меня рядом с каким-то слепым доходягой который даже в глаза смотреть не может. Он не знает кто я такая, он не смотрит новости, он читает книжки пальцами и кормит рыбок на пирсе, и вот из этого — из этого — ваш отдел не может нормально выкрутиться? В переговорной была тишина. — Это мерзко, — продолжила она, и голос чуть поднялся. — Притворяться что мне кто-то нравится ради рейтинга — это я умею, я делала это сто раз. Но это существо даже интереса не проявляет, ему вообще всё равно кто я такая, и вы хотите чтобы я играла в романтику с кем-то кто смотрит сквозь меня буквально и фигурально— — Патриотка. Эдгар произнёс это негромко. Просто её имя. Но она остановилась. Он встал. Медленно, не торопясь, обошёл стол и подошёл к ней — остановился в паре шагов, смотрел на неё с тем спокойствием которое всегда выбивало её из колеи больше чем любая агрессия. — Вы сейчас говорите как ребёнок которому не дали игрушку, — сказал он. Не жестоко. Просто как факт. — А не как умнейшая женщина в этой комнате. Патриотка сжала зубы. — Позвольте объяснить почему это выгодно именно вам, — продолжил Эдгар. — Не Vought. Вам. — Он поднял палец. — Первое: люди обожают подобные истории. Сильная женщина и обычный человек. Это работает. Маркетологи молятся на такие нарративы, они не придумываются — они случаются сами и это бесценно. Второе: открываются двери которые сейчас закрыты. Рекламные контракты с категориями lifestyle, романтические проекты, охват аудитории которая сейчас вас не смотрит. Он сделал паузу. Патриотка смотрела на него. — И третье, — сказал Эдгар тише. — Самое важное. Он смотрел на неё — прямо, без обиняков, с тем пронзительным спокойствием которое она ненавидела потому что оно говорило что он видит её насквозь. — Ты же хочешь, чтобы тебя любили. Тишина. Патриотка не двигалась. Это слово повисло в воздухе переговорной и не уходило. Маленькое, простое, отвратительно точное слово. Старый ублюдок знал куда бить — всегда знал, с самого начала знал, именно поэтому она его и ненавидела тем особым способом которым ненавидят людей без которых не можешь обойтись. Да. Да, она хотела. Она всегда хотела — не восхищения, не страха, не рейтингов — любви. Настоящей, безусловной, той которую не нужно заслуживать и которую не отберут если упадут показатели. Той которой у неё никогда не было. Лаборатория, белый свет, люди в халатах которые смотрели на неё как на инструмент— Она не дала этой мысли додуматься до конца. — Это всё равно… — начала она. — Просто попробуй, — сказал Эдгар. — Никто не просит тебя влюбляться. Просто появись рядом. Будь собой настолько насколько можешь. Остальное сделает публика. Патриотка смотрела на него долгую секунду. Потом отвела взгляд в окно. Мерзко, сказала одна часть её. Любили, ответила другая. Эдгар вернулся на своё место. Сел. Взял со стола телефон и положил перед ней. — Вот. — Он кивнул на экран. — Послушай ночью. Для снятия стресса. — Едва заметная пауза. — А то ты нервная в последнее время, а нам морщины ни к чему. Патриотка посмотрела на телефон. На экране была открыта аудиозапись. Название файла было простым: “Сказка о бабочке — Н. Морган. Студийная запись.” В апартаменты она вернулась в десять вечера. Телефон лежал на прикроватном столике. Она смотрела на него пока переодевалась — ей велели надеть ночнушку, Эдгар или кто-то из его людей явно счёл что это часть “снятия стресса”, и она выполнила это с таким выражением лица с каким выполняют задания которые считают идиотскими. Тонкая ткань, непривычно, она почти никогда не надевала ничего подобного. Легла. Натянула наушники. Помолчала секунду глядя в потолок. Нажала play. И сразу закрыла глаза — не намеренно, просто так получилось. Потому что голос был… Не тот голос которым он говорил с ней в кафе или на кухне своей квартиры — тот был спокойным, чуть хрипловатым, обычным голосом обычного человека. Этот был другим. Мягким. Намеренно медленным, с правильными паузами, с интонациями которые поднимались и опускались как дыхание спящего человека. Голос для детей — но не тот снисходительный деланный голос которым взрослые разговаривают с детьми думая что так правильно. Настоящий. Тёплый. “В одном большом лесу, где каждая ветка знала имя своего соседа, жила бабочка…” Патриотка слушала. “…она была прекрасна, это знали все. Крылья её переливались на солнце семью цветами, и когда она пролетала мимо — даже старый дуб останавливал свой скрип чтобы посмотреть.” Она почувствовала как что-то в груди медленно отпускает — как будто кулак который сжимался там весь день наконец разжался. “Бабочка решила: раз я прекраснее всех, значит все должны принадлежать мне. Разве это не справедливо?” Патриотка улыбнулась. Сама не заметила как. История разворачивалась неторопливо — бабочка собирала вокруг себя насекомых, требовала восхищения, сердилась когда его не хватало. Голос Найта менялся под каждого персонажа — чуть выше для кузнечика, чуть медленнее для старого жука, мягче для маленькой гусеницы которая не боялась бабочку и однажды сказала ей правду. Патриотка переживала за бабочку. Это было нелепо. Она — переживала за мультяшную бабочку в аудиосказке. Но голос делал историю настоящей, живой, и в какой-то момент она поймала себя на том что тихо хихикает когда бабочка попала в лужу и все маленькие жуки бросились её вытаскивать несмотря на всё что она им говорила. “И бабочка поняла, — читал Найт, совсем тихо, — что владеть кем-то и быть любимой — это разные вещи. Очень разные.” Патриотка перестала улыбаться на секунду. Потом улыбнулась снова — по-другому. Запись закончилась тихим шорохом. Тишина в наушниках. Она открыла глаза. Потолок. Ночь за окном. Город внизу гудел едва слышно. Она потянулась к телефону. Нашла кнопку повтора. Нажала. “В одном большом лесу, где каждая ветка знала имя своего соседа…” Патриотка закрыла глаза. Обняла подушку — крепко, как обнимают что-то тёплое в холодной комнате. Ткань ночнушки была непривычно мягкой. Голос лился ровно, неторопливо, без остановок. Неужели этот идиот умеет вот так, подумала она сквозь нарастающую дремоту. Вот настолько спокойно. Вот настолько… тепло. Мысль не додумалась до конца. Она уснула на третьем повторе, не отпуская подушку, с наушниками в ушах, пока голос Найта Моргана тихо рассказывал историю бабочки которая хотела владеть всеми и однажды поняла разницу. Утро было терпимым. Это уже было достижением. Патриотка стояла перед зеркалом в ванной и смотрела на своё отражение с тем критическим взглядом которым смотрят на работу которую нужно оценить объективно. Кожа хорошая. Взгляд ясный. Плечи расправлены. Она выглядела отдохнувшей — по-настоящему отдохнувшей, не тем профессиональным “бодрым видом” который она умела включать по требованию. В ухе тихо звучало. “В одном большом лесу, где каждая ветка знала имя своего соседа…” Патриотка накрасилась. Убрала наушник. Вышла. В кабинете Семёрки Глубина уже открыл рот — она видела это ещё с порога по характерному выражению лица человека который подготовил речь. — Нет, — сказала она проходя мимо. — Я ещё ничего не— — Нет. Глубина закрыл рот. Патриотка опустилась в своё кресло, взяла телефон. Сводка от PR-отдела, три запроса от Vought, пропустить, пропустить, пропустить. Она открыла аудиозапись — просто чтобы фоном, просто потому что с ней думалось лучше, это была сугубо практическая причина — и вставила наушник. “…крылья её переливались на солнце семью цветами…” Звёздочка что-то говорила А-Трейну о координации на следующем задании. А-Трейн отвечал рассеянно. Королева Мэв смотрела в окно. Обычное утро. Патриотка смотрела в телефон и почти не заметила как рядом появился А-Трейн — подошёл слишком быстро, по привычке, заглянул через плечо с той непосредственностью человека который привык что его скорость делает его незаметным. — Это что, сказка? — сказал он с усмешкой. — Ты слушаешь— Она схватила его за запястье не глядя. А-Трейн замер. Патриотка медленно подняла взгляд от телефона. — Ещё раз, — сказала она тихо, — подойдёшь сзади и заглянешь в мой телефон — я тебе не запястье сломаю. А-Трейн был уже бледным, что при его комплекции смотрелось интересно. — Понял, — выдавил он. Она отпустила. Он отошёл с такой скоростью что едва не включил способности. Звёздочка делала вид что очень увлечена своим блокнотом. Глубина смотрел в потолок. Мэв — всё в окно. Патриотка вернула наушник на место. “…и когда она пролетала мимо — даже старый дуб останавливал свой скрип…” Настроение было почти хорошим. Она сидела у окна своего кабинета уже после обеда, когда телефон лёг на стол экраном вниз — сказка шла по третьему кругу, она уже знала её наизусть но это почему-то не делало её менее приятной — и она смотрела на город внизу с тем ленивым довольством которое бывает когда ничего особенного не требуется и можно просто существовать. Взгляд сам нашёл знакомую точку. Кафе через три квартала. Уличные столики. Она видела их отсюда без всякого труда — зрение позволяло. Найт сидел за крайним столиком. Патриотка чуть подалась вперёд. Напротив него сидела девушка. Тёмные волосы, красная куртка, что-то говорит — оживлённо, с жестами. Найт улыбался, отвечал. Со стороны выглядело как обычный разговор двух людей которые только познакомились или знакомятся прямо сейчас. Патриотка сощурилась. Красная куртка. Она напрягла память — последнее собрание, сводки по активным противникам, фотографии. Молодая, быстрая, специализируется на манипуляциях и втирании в доверие. Прозвище — Чёрная Кошка. Работает на независимую группу, несколько раз пересекалась с командой Бутчера по касательной. Злодейка. Патриотка смотрела как девушка что-то говорит в телефон — отошла чуть в сторону, телефон у уха, пальцы накручивают прядь волос. Она увеличила слух. “…познакомилась с кое-каким парнем. Да, слепой, но мордашка ничего — и милый, знаешь, такой непосредственный…” Пауза. Смешок. “…так что, наверное, присмотрюсь к нему поближе. Ты же знаешь — у меня слабость к молодым парнишкам.” Патриотка медленно встала. Телефон остался на столе. Наушник выпал. Она смотрела на Чёрную Кошку — на то как та убирает телефон в карман и идёт обратно к столику с улыбкой, садится напротив Найта, что-то говорит, и Найт снова улыбается не зная ни черта ни о ком из них. Посягнуть на её собственность. Эта мысль была горячей и острой и совершенно не оставляла места для чего-то ещё. Патриотка вышла в окно. Чёрная Кошка заметила её раньше чем Патриотка опустилась на землю — хорошая реакция, профессиональная. Вскочила, опрокинув стул, рванула в переулок. Патриотка даже не ускорилась. Просто взмыла вверх, срезала угол за секунду, опустилась прямо перед ней в конце переулка. Чёрная Кошка затормозила. Огляделась. Высокие стены с обеих сторон, Патриотка впереди, пути нет. Она подняла руки. — Стоп, стоп. — Голос быстрый, профессионально спокойный несмотря на то что дышала часто. — Я сдаюсь. Без вопросов. Скажи куда идти — пойду, скажи что подписать — подпишу. Всё что угодно, только— Патриотка улыбнулась. Широко. С ямочками. — Ты неправильно поняла ситуацию, — сказала она мягко. — Я не собираюсь тебя арестовывать. Чёрная Кошка успела понять что это значит за долю секунды до того как это произошло. Потом переулок стал тихим. Патриотка держала в руке то что осталось и смотрела в остановившиеся глаза с холодным профессиональным интересом — как смотрят на законченную работу. Потом разжала пальцы. Развернулась. Вышла из переулка. Привела себя в порядок за три секунды — ничего на костюме, идеально. Подняла взгляд. Кафе было в двадцати метрах. Найт всё ещё сидел за столиком — один теперь, повернув лицо к солнцу, ждал. Рядом стояли два стакана которые никто не убрал. Патриотка подошла. Опустилась на стул напротив него. — Ах, опять ты? — сказала она с лёгкой насмешкой. — Сталкеришь меня? Найт повернул голову на голос — чуть мимо неё, как всегда. — Я… — он явно растерялся, — я здесь сижу уже час. Вы скорее меня нашли, чем— — Да знаю, — перебила она. — Помню. Слепой. Не сталкеришь. Он чуть расслабился. Улыбнулся своей тихой улыбкой. — Здравствуйте. — Угу. — Она посмотрела на второй стакан. — Твоя знакомая ушла? — Да как-то… резко. — Найт чуть нахмурился. — Попросила подождать и пропала. Странно. — Бывает, — сказала Патриотка ровно. — Кстати — она над тобой смеялась. Я слышала краем уха. Говорила кому-то по телефону что ты милый, но несерьёзно. Набивалась ради развлечения. Найт помолчал секунду. Улыбка ушла. Не драматично — просто растворилась, и осталось спокойное лицо человека который принял неприятную информацию и убрал её на полку рядом с другими похожими. — Ну, — сказал он негромко. — Это не удивительно. Кому захочется возиться с… — он чуть пожал плечом, — слепым уродцем. — Ты не урод. Это вышло быстро. Без подготовки. Патриотка не изменила выражения лица — как будто так и было задумано, как будто это была оценка произнесённая с той же интонацией с которой говорят небо синее или вода мокрая. Просто факт. — Слепой — да, — добавила она. — Урод — нет. Это разные вещи. Найт смотрел в её сторону своим взглядом который никогда не попадал точно в цель. На щеках появился лёгкий цвет. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не благодари. — Она взяла его нетронутый стакан и сделала глоток — холодный чай, тот же что он делал у себя дома. Поставила обратно. — Кстати. Я недавно слушала твою аудиозапись. — Мою? — Сказка. Про бабочку. Он моргнул. Потом медленно повернулся чуть красный. — Это… Vought заказал? — Неважно откуда. — Она смотрела на него. — Голос неплохой. Неожиданно. — Спасибо, — сказал он снова, и в этот раз смущение было очевидным. — Это первая светлая запись из моих. Обычно я работаю с более тёмными текстами — роман есть, четыре рассказа, пять повестей. Ну и переводы. В общем на жизнь хватает. Патриотка смотрела на него. На тихое лицо. На руки которые машинально нашли трость у ножки стула и легли на неё — привычный жест, как якорь. Она думала о том почему его голос в наушниках звучал как что-то что она не могла назвать но узнала сразу. Почему она заснула на третьем повторе и проснулась в хорошем настроении впервые за несколько недель. Какого чёрта. — Значит, — сказала она, убирая эту мысль в сторону, — у тебя дома опять есть что-нибудь готовое? Найт чуть удивился переходу. — Ну… могу приготовить. Если хотите. — Хочу. — Она встала. — Повара в последнее время разленились. Хочется нормальной домашней еды. Он улыбнулся — тепло, без расчёта, просто рад. — С удовольствием. — Поднялся, нашёл трость. Потом добавил, чуть тише, с той непосредственностью которая у него была явно врождённой: — Знаете… вы, наверное, единственная девушка-друг у меня. Вообще. Патриотка остановилась на полшага. Посмотрела на него. На человека который сказал это просто — без манипуляции, без умысла, просто как есть. Единственная девушка-друг. Как будто это нормально. Как будто она может быть чьим-то другом. Она холодно улыбнулась. — Первая, — поправила она. Найт чуть склонил голову. — Что? — Первая, — повторила она. — Не единственная. Первая. Он помолчал секунду. Потом улыбнулся — медленно, как будто разбирая что-то на части и собирая обратно. — Хорошо, — сказал он. — Первая. Они пошли в сторону его дома. Трость мерно стучала по тротуару. Город гудел вокруг — прохожие расступались, кто-то тянул телефон, привычный шорох внимания который всегда сопровождал её появление. Найт шёл рядом и ничего этого не замечал. Патриотка смотрела прямо перед собой и думала о том что слово первая почему-то легло правильно. Лучше чем должно было. Квартира Найта пахла так же как в прошлый раз. Корица, чуть кофе, чистота которая была не стерильной а именно жилой — всё на своих местах, всё привычно. Патриотка переступила порог и поймала себя на том что плечи сами опустились на полсантиметра. Расслабились. Без её разрешения. Она этого не одобрила но и не стала исправлять. Найт уже шёл на кухню — трость осталась у двери, в своём пространстве она ему была не нужна, он двигался по комнатам как вода, огибая всё что нужно обогнуть. — Я быстро, — сказал он через плечо. — Садитесь. Патриотка огляделась. Диван. Стол. Компьютерный стол у стены с ноутбуком и небольшой колонкой. Она достала телефон. Открыла запись. Пустой экран. Сука. Телефон остался в штабе. Рабочий, с записью, она перекинула файл на рабочий и забыла взять когда уходила. Патриотка уставилась на пустой экран личного телефона с тем выражением с которым смотрят на предателя. Из кухни доносились привычные звуки — что-то открывалось, что-то резалось, негромкое позвякивание посуды. Патриотка опустилась на диван. Тишина была… неудобной. Не потому что тишина, она прекрасно переносила тишину. А потому что привыкла за последние дни что тишину заполнял голос. Конкретный голос, с конкретными интонациями, который знал как рассказывать про бабочек и старых жуков так чтобы это было важно. Она скрестила руки. Посмотрела в потолок. Потом из кухни пришло что-то неожиданное. Сначала тихо — почти под нос, просто так, по привычке человека который живёт один и давно перестал следить за тем что делает в тишине собственного дома. “Last Christmas, I gave you my heart…” Патриотка не двигалась. “But the very next day, you gave it away…” Голос был тот же — тот самый, который она слушала на повторе засыпая. Только живой, без записи, без студийной обработки. Просто человек на кухне который напевает себе под нос пока режет что-то на доске. “This year, to save me from tears — I’ll give it to someone special…” Она не заметила как перестала смотреть в потолок и стала смотреть в сторону кухни. “Once bitten and twice shy, I keep my distance but you still catch my eye…” Слова она знала — песня была старая, она слышала её сотни раз на рождественских мероприятиях Vought где всегда играло что-то подобное фоном. Но сейчас это звучало по-другому. Не фоном. Не декорацией. “Tell me baby, do you recognise me? Well, it’s been a year, it doesn’t surprise me…” Найт пел без усилий, между делом, иногда чуть тише когда, судя по звукам, переключался на что-то требующее внимания. Голос не был поставленным — не концертный, не студийный. Просто его голос, живой и ровный. “Now I know what a fool I’ve been — but if you kissed me now, I know you’d fool me again…” Патриотка поняла что улыбается. Остановила это немедленно. Посмотрела на свои руки. Потом снова в сторону кухни. Он перешёл к припеву — тише, почти шёпотом, — и вот тут она обнаружила что встала с дивана. Не планировала. Просто встала и стояла посреди комнаты слушая как заканчивается куплет. Когда он замолчал — просто перестал петь, переключившись на что-то в готовке — в комнате стало заметно пусто. — Ещё, — сказала она. Найт замер на кухне. — Что? — Ещё раз, — повторила она. Не попросила. Потребовала — коротко, как требуют то что им положено. Пауза. Потом из кухни донёсся тихий смех — не насмешливый, просто удивлённый и тёплый. — У меня есть сборник каверов, — сказал он. — Иногда балуюсь для себя, записываю. Last Christmas, Tainted Love, Drown In You… много всего. Патриотка уже шла к кухонному проёму. Остановилась в дверях. Найт стоял у плиты — что-то помешивал, не оборачиваясь, но явно чувствовал что она рядом. Повернул голову в её сторону, чуть мимо. — Хочу, — сказала она. Нависла над ним с той степенью близости которая у обычных людей читается как угроза. — Дай свои записи. Найт не отступил. Не напрягся. Просто продолжал улыбаться — спокойно, тепло — глядя в ту точку рядом с её лицом куда попадал его взгляд. — У компьютера флешка, — сказал он. — На столе лежит, синяя. Берите — то есть берите на здоровье. Патриотка смотрела на него секунду. На человека который стоит в полуметре от неё и улыбается несмотря на то что большинство людей на его месте начали бы либо заискивать либо пятиться. — Кстати, — добавил он, возвращаясь к плите, — вы любите курицу? Запечённую в уксусе? — Никогда не пробовала такую. Найт хитро улыбнулся куда-то в сторону плиты. — У меня ещё острый соус есть. Флешка была синей, маленькой, лежала рядом с ноутбуком именно там где он сказал. Патриотка взяла её. Повертела в пальцах. Потом вставила в свой телефон через переходник и просто просмотрела список файлов. Двадцать три трека. Она не стала слушать сейчас — убрала флешку в карман и вернулась на диван. Вытянулась. Закрыла глаза. Из кухни шёл запах — сначала уксус и специи, потом что-то более глубокое, мясное, с остротой которая чувствовалась даже отсюда. Найт иногда что-то напевал — отрывками, непоследовательно, просто так. Патриотка слушала и не думала ни о чём конкретном. Это было странно приятно. За стол она села через час. Тарелка была большой — несколько крупных куриных бёдер, тёмных от соуса, с запахом который заставил её на секунду просто остановиться и вдохнуть. Взяла вилку. Отрезала кусок. Острота пришла сразу — мягко, потом нарастая, правильно. Под ней был уксус и что-то ещё что она не могла назвать но что делало мясо глубоким и сложным. Не ресторанная сложность, не та выверенная техничность которую она привыкла есть на официальных ужинах. Домашняя. Живая. Она ела молча. Потом ела ещё. Потом поняла что тарелка почти пуста и что это произошло быстро и без усилий — просто потому что было вкусно и она не хотела останавливаться. Найт сидел напротив, ел аккуратно, не торопясь. Молчание между ними было из тех которые не требуют заполнения. Патриотка поставила вилку. — Ты будешь готовить для меня каждый день, — сказала она. Не вопрос. Не просьба. Просто факт который она только что установила. Найт поднял голову. — Это… — он начал, потом остановился. Задумался по-настоящему — она видела как он что-то взвешивает. — Для меня это не проблема. Но если ты… Пауза. — Мы же… друзья? — сказал он осторожно. — Можно на ты? Патриотка смотрела на него. — Можно. — Тогда… — он чуть улыбнулся, — если ты хочешь разнообразия — вкладывайся тоже. Продукты сами себя не покупают. Тишина. Патриотка медленно посмотрела на него с тем выражением которое в штабе означало что кто-то сейчас пожалеет о сказанном. Найт не видел этого выражения. Он просто ждал. Спокойно. С той невозмутимостью человека который сказал разумную вещь и не понимает почему это должно быть проблемой. Патриотка разжала челюсть. Полезла во внутренний карман — Мэв как-то давно показала что там удобно носить наличные, один из немногих советов от неё который она использовала — и вытащила сотенную. Положила на стол. Найт услышал звук бумаги. — Там сотня, — сказала она. — Слышу, — сказал он. — Спасибо. Она уже вставала когда он сказал: — Подожди. Патриотка остановилась. Найт встал из-за стола. Подошёл — медленно, с той аккуратностью с которой он всегда двигался к людям, давая пространство и время. Остановился в полуметре. — Можно? — спросил он. — Что? — Я хочу… — он чуть запнулся, — хочу хотя бы знать как ты выглядишь. Приблизительно. Своим способом. Патриотка смотрела на него. — Ну я-то не против, — сказала она с лёгким пожатием плеча. — Но как ты меня увидишь? Он поднял руки — медленно, давая ей возможность остановить его если захочет. Она не остановила. Пальцы коснулись её лица. Осторожно. Очень осторожно — как касаются чего-то хрупкого, хотя она была противоположностью хрупкого. Подушечки пальцев прошли по надбровным дугам, по скулам, вдоль линии носа. Он двигался медленно и внимательно — не как слепой который щупает предмет, а как человек который читает что-то важное. Виски. Уши. Линия подбородка. Потом волосы — он пропустил прядь между пальцами, мягко, не потянул. Шея. Патриотка стояла неподвижно. Она не двигалась не потому что не могла — она могла смахнуть его с ног одним движением, могла отступить, могла сказать стоп. Она стояла потому что… Потому что не хотела чтобы он убрал руки. Это было странное ощущение. Незнакомое. Никто не касался её вот так — без страха, без умысла, просто чтобы знать. Просто потому что хотел составить картинку. — Ты очень красивая, — сказал Найт тихо. Просто констатация. Без восхищённого придыхания, без лести. — Черты правильные. Симметричные. Патриотка усмехнулась. — Ну естественно, — сказала она. — Я же главная из Семёрки. Он опустил руки. Улыбнулся — тихо, чуть в сторону. — Конечно, — сказал он. Патриотка поправила волосы — жест который был скорее механическим чем необходимым. Взяла флешку со стола. — В десять, — сказала она уже у двери. — Чтобы еда была готова. Я приду и заберу. — Хорошо. — И острый соус тоже. — Договорились. Она вышла. Дверь закрылась. Патриотка спустилась по лестнице и вышла на улицу. Сжала флешку в кулаке. Взлетела. Город раскинулся внизу — огни, движение, миллионы людей. Она вставила наушник. Открыла первый файл на флешке. Tainted Love — его голос, акустически, почти шёпотом на первом куплете. Патриотка летела над ночным городом и слушала. И не думала о том как его пальцы двигались по линии её скул. Совершенно не думала. Маркетологи пришли толпой. Пятеро, в одинаково дорогих костюмах, с одинаково встревоженными лицами и планшетами полными графиков. Патриотка сидела во главе стола и смотрела на них с тем выражением с которым смотрят на надоедливых насекомых — не опасных, просто раздражающих. — Хэштег СлепойиГероиня за неделю набрал— — начал старший. — Мне всё равно. — Четыре миллиона упоминаний, — закончил он невозмутимо. Патриотка смотрела на него. — Мне всё равно, — повторила она. — Публика зафиксировала что вы регулярно посещаете его дом, — продолжил второй маркетолог, листая планшет. — Он провожает вас до выхода каждый раз. Уже есть фотографии, арты, несколько видео. Люди делают выводы. — Он мой личный повар, — сказала она отчётливо. — Ничего особенного. — Конечно, — сказал старший с интонацией которая означала ровно противоположное. — Но вы видели тренд? Он развернул планшет. Патриотка посмотрела. #ГотовимВместесПатриоткой — тысячи видео, люди по всему городу готовили блюда из её меню за последнюю неделю. Курица в кляре была вчера — сегодня её готовили в Бруклине, в Квинсе, судя по геотегам уже в Чикаго и Хьюстоне. — И что? — сказала она. — То есть тот факт, что он ваш… — маркетолог сделал паузу, подбирая слово, — друг, и готовит для вас на ваши же деньги — уже считается романтикой? — Абсурд. — Людям достаточно и этого, — развёл он руками. — Но это ещё не всё. — Он переключил экран. — Некоторые ваши фанатки начали приходить к нему домой после того как вы уходите. Берут интервью. Вчера было в прямом эфире. Он нажал play. Экран показал небольшую комнату. Найт сидел на своём обычном стуле — том самом, напротив дивана. Журналистка была молодая, с микрофоном, с оператором который явно занимал слишком много места в маленькой квартире. Перед Найтом стоял включённый ноутбук с открытой программой записи — он что-то записывал до того как они пришли, аудиосессия стояла на паузе. — Найт, посмотрите пожалуйста в камеру, — сказала журналистка. Найт повернул голову. Не в ту сторону. Чуть левее объектива — его взгляд скользнул мимо, белёсые глаза смотрели в пространство рядом с камерой. Он явно понял что промахнулся, повернулся чуть правее, снова мимо. Нахмурился — не расстроенно, скорее с той деловитой сосредоточенностью с которой решают практическую задачу. — Я… — он чуть улыбнулся краем рта, — не очень понимаю где она. Камера. — Вот, — журналистка, судя по звуку, подвинула что-то, — я щёлкну пальцами рядом с объективом. Щелчок. Найт повернул голову точнее — почти в объектив, чуть выше. Кивнул. — Вот так нормально? — Отлично. Патриотка смотрела на экран. Слепой котёнок, всплыло в голове откуда-то. Она немедленно отогнала эту мысль. — …как вы относитесь к тому, что первая из Семёрки поддерживает с вами такие отношения? — донеслось с экрана. Найт помолчал секунду. Не театрально — просто подбирал слова. — Честно? — сказал он. — Мне всё равно откуда она. Я не слежу за новостями, не очень понимаю всей… иерархии что ли. Для меня она просто человек с которым я разговариваю. — Короткая пауза. — Хороший человек. Честный. Добрый. — Он чуть пожал плечом. — Видимо работу свою делает очень хорошо раз все её знают. Больше мне особо нечего добавить. Патриотка почувствовала что-то острое в районе груди. Тонкое. Неудобное. Он знал. Он прекрасно знал что она вечно недовольна, что никогда нормально не благодарит за еду, что требует а не просит, что приходит и уходит как ей удобно не спрашивая. Он всё это знал и при этом сидел перед камерой — перед камерой которую не мог найти взглядом — и говорил что она добрая и честная. Добрая. Последний раз кто-то называл её доброй… она вообще не могла вспомнить когда последний раз кто-то называл её доброй без скрытого умысла. — …и финальный вопрос, — продолжала журналистка на экране, голос чуть оживился, — вы с ней встречаетесь? У вас уже был— — Нет, — сказал Найт спокойно. Одновременно с ним с экрана донёсся её собственный голос — она не сразу поняла что маркетолог включил параллельную запись, её прямой эфир того же момента где она отвечала на тот же вопрос от другого репортёра. — Нет, — сказала она на экране. Синхронно. Одним словом. Один тон. Кто-то из маркетологов кашлянул. На экране Найт продолжал: — У нас просто дружеские отношения. Болтовня и еда в основном. Всё. Потом он помолчал секунду — и добавил, тише, с той интонацией которой говорят правду которую не планировали говорить вслух: — Я всё равно… — он остановился. Поправил. — Да. Кому вообще понравится слепой парень который только и умеет что путаться под ногами. — Короткий невесёлый смешок. — Ладно. Мне работать надо. Пожалуйста, уходите. Запись закончилась. Маркетолог убрал планшет. В переговорной было тихо. Патриотка сидела неподвижно и смотрела на стол перед собой. Деревянная поверхность. Дорогая. Красное дерево, наверное. Она не разбиралась в породах. Кому вообще понравится слепой парень. Он сказал это как будто это был очевидный факт. Без драмы, без жалости к себе — просто констатация. Так говорят о чём-то что давно приняли и убрали на полку. Что-то в районе груди кольнуло снова. — Как видите, — осторожно начал старший маркетолог, — публика уже практически— — Встреча окончена, — сказала Патриотка. — Но нам нужно принять реше— — Я сказала, — она встала, — встреча. Окончена. Маркетологи начали собирать планшеты. Она вышла не дожидаясь пока они закончат. Коридор был пустым. Патриотка шла к своим апартаментам и думала о том что завтра в десять утра она придёт за едой и скажет ему что не терпит когда кто-то приходит к нему домой без её ведома и устраивает там интервью. Это логично. Это её право — он её повар, её человек, её… Кому вообще понравится слепой парень. Она остановилась у окна. За стеклом был вечерний город. Пять кварталов отсюда — маленькая квартира где сейчас, наверное, снова тихо и пахнет корицей и кто-то сидит с книгой и глядит в угол комнаты белёсыми глазами. Патриотка достала флешку. Вставила наушник. Drown In You — его голос, тихий, чуть хрипловатый на низких нотах. Она стояла у окна и слушала. И думала о том что завтра скажет ему не называть себя уродцем который путается под ногами. Просто потому что это фактически неверное утверждение. Только поэтому. Перед сном она потянулась за телефоном. Привычный жест — флешка, наушники, сказка про бабочку. Уже ритуал, хотя она категорически отказывалась называть это ритуалом даже в собственных мыслях. Просто удобно засыпать под что-то спокойное. Практично. Палец скользнул по экрану. Промахнулась. Файл открылся не тот — она поняла это через секунду, когда вместо знакомого тихого “в одном большом лесу…” в наушниках возникло что-то совершенно другое. Атмосфера была другой — никакого леса, никаких насекомых, никакой мягкости. Она собралась переключить. И тут услышала его голос. Тот же — но другой. Холодный. Тяжёлый. С той намеренной жёсткостью в интонации которая явно была актёрской работой но звучала настолько естественно что у неё на секунду перехватило дыхание. — Я сказал лежи смирно. Палец завис над экраном. — Гадкая девчонка. Ты думала что смеешь мне указывать? Пауза. Звук удара — театрального, постановочного, но в контексте голоса воспринимающегося совсем иначе. Патриотка не переключила. Она лежала неподвижно и слушала как его голос — её голос, голос из сказки про бабочек, голос который она слушала засыпая — произносил вещи которые были его полной противоположностью. Холодно. Властно. Без извинений. Потом вступил второй голос — женский, высокий, с придыханием. — Н-нет господин, я бы никогда… Патриотка почувствовала как что-то неприятно сжалось в области желудка. Не от содержания. От неё. От этой актриски с её постановочным придыханием и голосом как у дешёвого аудиоспектакля. Она явно наслаждалась своей ролью — слишком, чрезмерно, с той демонстративностью которая говорила что человек работает на публику а не на текст. Маринет, судя по имени которое мелькнуло в диалоге. Маринет с её придыханием и стонами которые были фальшивыми настолько что это оскорбляло слух. Голос Найта она не заслуживает, подумала Патриотка с холодной определённостью. А голос Найта между тем продолжал. Она слушала именно его — только его, отсекая всё остальное, как отсекают фоновый шум. Эта сторона его — жёсткая, холодная, командующая — была неожиданной. Она знала его тихим и спокойным, со сказкой про бабочку и запахом корицы на кухне. А здесь было что-то совершенно другое. И это что-то было… Патриотка закрыла глаза. Интересным. Это было интересным. Вот и всё. Запись шла дальше. Его голос произносил очередную фразу — резкую, с тем особым холодом который хорошие актёры умеют делать настоящим — и заканчивал неожиданно тихо, почти вполголоса: — Хоть ты и тупая сука, но… я тебя люблю. Тишина в наушниках. Патриотка лежала неподвижно. Потом медленно открыла глаза и уставилась в потолок. Запись закончилась. Она не помнила точно когда — просто в какой-то момент стало тихо, и она обнаружила что лежит с закрытыми глазами и думает о том что слово люблю в его исполнении звучало как настоящее. Даже в контексте этой дурацкой истории с дурацкой Маринет и её дурацким придыханием. Особенно последнее. Она рывком села на кровати. Убрала наушники. Поставила телефон на прикроватный столик экраном вниз. — Эта актриска бездарность, — сказала она вслух в пустую комнату с холодной убеждённостью. — Голос как у испуганной мыши. Позорит запись. Это было объективно. Профессиональная оценка. Больше ничего. Патриотка легла обратно. Натянула одеяло. Закрыла глаза. Найти, всплыло откуда-то из глубины. Мягко, само по себе, без разрешения. Она открыла глаза. Снова уставилась в потолок. — Что же ты со мной делаешь, — произнесла она тихо. Не вопрос — скорее констатация чего-то что она пока не собиралась называть своим именем. Потом взяла телефон. Нашла сказку про бабочку — на этот раз правильный файл, убедилась дважды. Вставила наушник. “В одном большом лесу, где каждая ветка знала имя своего соседа…” Вот. Правильно. Это нормально. Она закрыла глаза. И почти сразу поняла что думает о том каким голосом он сказал я тебя люблю. И о том что эта Маринет совершенно точно его не заслуживает. Совершенно точно.