Ты принадлежишь мне!

Город внизу светился огнями — россыпь жёлтых и белых точек, аккуратная сетка улиц, крошечные машины. С высоты всё казалось управляемым. Правильным. Её. Патриотка стояла на краю крыши штаб-квартиры Vought и смотрела вниз без особого интереса. Устрицы, — думала она. Или осьминог. Осьминог был бы лучше — она отчётливо представляла лицо Глубины если бы тот случайно заглянул в контейнер. Бледнеет. Открывает рот. Закрывает. Снова открывает как та рыба которую он так любит трахать. Она фыркнула. Негромко. Сама себе. Найти бы оценил. Мысль пришла сама, без разрешения, и она позволила ей остаться — только потому что была ночь и никто не видел как уголок её рта слегка дёрнулся вверх. Найти. Она не называла его так вслух. Никогда. Это было её слово, внутреннее, спрятанное в том же ящике где лежали баночки из холодильника и файл со сказкой про бабочку. Найт Морган был другом. Хорошим другом. Человеком у которого вкусно пахло корицей и который никогда не смотрел на неё как на эксперимент в костюме. Просто друг. Она повторила это ещё раз для верности и подняла взгляд к горизонту. Завтра конференция. Радость от мыслей об осьминоге угасла сама собой — медленно, как огонь под дождём. Бутчер. Имя ложилось в голову как гвоздь — острое, раздражающее, никуда не девающееся. Подлый британскийублюдок с его бандой недоделков умудрился завалить Невидимку и подстрелить А-Трейна, и теперь Vought требовал её присутствия на пресс-конференции с видом людей которые считают что они имеют право что-то от неё требовать. Она могла бы не идти. Теоретически. Практически — Эдгар умел смотреть так, что даже ей становилось неуютно. Не от страха. Просто он слишком хорошо знал где у неё кнопки. Все кнопки. Записанные в папке которую она предпочитала не вспоминать. Мэдилин знала тоже. Патриотка не двинулась с места. Смотрела на огни города. Мэдилин Стилвелл умела улыбаться правильной улыбкой и говорить правильные слова и держать её как породистую собаку на поводке из лести и грудного молока. Умела — пока не начала врать. Пока не решила что манипуляция это нормально, что можно использовать людей которые для неё важны как фигуры на доске. Она сама напросилась. Патриотка сказала это спокойно, внутри, без надрыва. Это была просто констатация факта. Никто не имеет права манипулировать ею через людей которые важны. Никто и никогда. Это правило простое и она не понимала почему некоторым нужно объяснять его дважды. Ветер тронул прядь волос. Она убрала её за ухо привычным жестом — не глядя, машинально. Завтра конференция. Камеры, журналисты, вопросы которые она будет игнорировать с безупречной улыбкой. Vought выстроит нарратив, она его озвучит, толпа поверит. Стандартная процедура. А послезавтра она могла бы зайти к Найту. Не потому что скучала. Просто устрицы — это деликатный продукт, с ними нужно угадать настроение, и, возможно, стоило предупредить заранее. Из вежливости. Она умела быть вежливой когда хотела. Ха. Глубина точно повесится. Она почти улыбнулась снова. Почти. Потом вспомнила конференцию, Бутчера, Эдгара с его папкой и спокойным голосом которым он произносил слова про морщины и про то что она хочет чтобы её любили — и улыбка не случилась. Она оттолкнулась от края крыши и взлетела в тёмное небо. Город остался внизу — маленький, управляемый, её. Устрицы, — решила она окончательно. Послезавтра. И пусть Глубина смотрит что хочет. Хотя осьминог был бы смешнее. Площадь перед штаб-квартирой Vought была оцеплена ещё за три часа до её появления. Это она знала точно — видела сверху когда летела. Живая масса людей за заграждениями, плакаты, флаги, телефоны поднятые вверх как маленькие прямоугольные солнца. Скандирование её имени поднималось к небу волнами — ровное, ритмичное, почти как молитва. Патриотка. Патриотка. Патриотка. Она снизилась медленно — не потому что торопилась, а потому что умела подавать себя. Приземление с полной скоростью было бы впечатляюще, но тогда люди в первых рядах получили бы ударную волну в лицо, и это было бы уже не шоу а катастрофа. Она опустилась плавно, волосы идеально, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят — и толпа взорвалась. Крик ударил физически. Даже её. Она улыбнулась. Широко. С ямочками. Вот оно. Это было живое, тёплое, настоящее — сотни голосов которые кричали её имя и тянули к ней руки и плакали просто потому что она появилась. Просто потому что она существовала. Камеры фиксировали каждый её шаг, каждый поворот головы, каждый жест которым она касалась протянутых ладоней вдоль заграждения — осторожно, выверено, ровно столько чтобы каждый почувствовал что именно к нему она обратила внимание. Это была любовь. Она всегда знала что это любовь. Громкая, безусловная, не требующая ничего в ответ кроме её присутствия. Белые халаты никогда так не смотрели. Никогда не кричали её имя. Никогда не держали плакаты с её лицом дрожащими руками. Она прошла вдоль заграждения ещё раз — медленно, давая камерам время — и поднялась на сцену. Микрофон. Стол с водой которую она никогда не пила на публике. Логотип Vought за спиной. Всё на своих местах. Вопросы начались сразу. Журналист из первого ряда — мужчина лет сорока, галстук чуть набок, диктофон наготове: — Патриотка, после инцидента с командой Бутчера Vought усиливает протоколы безопасности. Вы лично чувствуете угрозу? Она посмотрела на него с лёгким недоумением — как смотрят на человека который сказал что-то очевидно глупое но из вежливости не стали перебивать. — Угрозу. — Она повторила слово будто пробовала его на вкус и нашла прогорклым. — Бутчер — это человек с плохим настроением и хорошим снаряжением. Я летаю быстрее пули, вижу сквозь стены и могу расплавить сталь взглядом. Если вы хотите спросить чувствую ли я себя в безопасности — да. Если вы хотите спросить чувствует ли себя в безопасности Бутчер — это уже интереснее. Смех из толпы. Она позволила улыбке стать чуть шире. Молодая журналистка со второго ряда, голос чуть дрожит от волнения: — Вы единственная женщина в Семёрке с такими показателями силы. Как вы относитесь к тому что являетесь ролевой моделью для миллионов девочек по всему миру? О боже. Патриотка внутренне вздохнула. Этот вопрос она слышала на каждой второй конференции и он не становился интереснее. — Я отношусь к этому с ответственностью, — сказала она голосом который излучал тепло и серьёзность одновременно. — Каждая девочка должна знать что сила — это не угроза. Это инструмент. И то каким инструментом ты становишься зависит от того что у тебя внутри. — Пауза. — Я надеюсь что то что у меня внутри достойно подражания. Аплодисменты. Мужчина с задних рядов, явно не журналист — прорвался каким-то образом, микрофон держит двумя руками: — Патриотка! Правда ли что Vought планирует новый фильм и там будет любовная линия? Она посмотрела на него. Потом на охрану. Охрана слегка напряглась. — Следующий вопрос. Женщина-журналист, деловой костюм, тон нейтральный: — После гибели нескольких членов группы Бутчера появились версии что внутри Vought существуют утечки информации. Вы можете это прокомментировать? — Могу. — Патриотка сложила руки на столе. — Любая организация такого масштаба привлекает внимание людей которые хотят найти в ней слабые места. Это не утечки — это попытки создать нарратив из ничего. Vought прозрачен настолько насколько это возможно при необходимости защищать оперативную информацию. Следующий. Подросток с самодельным плакатом каким-то образом оказался достаточно близко чтобы его услышали: — Патриотка, вы лучший герой всех времён, вы изменили мою жизнь, я хочу быть как вы— — Хороший выбор, — перебила она не без удовольствия. — Следующий. Журналист из онлайн-издания, быстро и деловито: — Инцидент с А-Трейном — насколько серьёзны его травмы и когда он вернётся в строй? — А-Трейн восстанавливается. Быстро. Он быстрый — это профессиональное. Снова смех. Она любила когда получалось так — легко, без усилий, будто само собой. Пожилая журналистка, очки на цепочке: — Вы несёте колоссальную нагрузку. Как вы справляетесь психологически? Есть ли что-то что помогает вам расслабиться? Патриотка на долю секунды увидела перед собой квартиру пахнущую корицей, растрёпанного человека в домашнем свитере с книгой в руке. — Я нахожу маленькие радости, — сказала она ровно. — Хорошая еда. Тишина. Иногда хорошая книга. Аудиокнига если быть точнее. Одна конкретная аудиокнига. Ладно, несколько. — Следующий. И тут из толпы — пронзительно, радостно, без малейшего понимания что она делает: — ПАТРИОТКА! ХЭШТЕГ ПАТРИОТКАИСЛЕПЫМНАВСЕГДА НАВСЕГДА! Девушка лет восемнадцати, плакат в руках — нарисованный от руки, старательно, с сердечками. На плакате она сама и силуэт с тростью. Патриотка посмотрела на плакат. Потом на девушку. Потом снова на плакат. — Позвольте уточнить, — сказала она с интонацией человека которому интересно, — почему все вдруг начали романсить меня с Найтом Морган— Толпа взорвалась раньше чем она закончила фразу. Визг поднялся до такой высоты что у неё, с её слухом, едва не заложило уши. Девушки в первых рядах хватали друг друга за руки, кто-то уронил плакат, кто-то уронил телефон, кто-то просто открыл рот и издавал звук который был уже за пределами человеческой речи. Она назвала его по имени. ОНА НАЗВАЛА ЕГО ПО ИМЕНИ. У них уже ТАКИЕ отношения что она знает его ИМЯ— Патриотка поняла свою ошибку примерно через полсекунды после того как её совершила. Идиоты. Тупые, восторженные, абсолютно невыносимые идиоты. Она улыбнулась. Широко. С ямочками. Подняла руку — жест достаточно спокойный чтобы толпа начала стихать. Медленно. Очень медленно. — Я вижу что этот вопрос вызывает у вас энтузиазм, — начала она голосом тёплым и чуть снисходительным — таким каким говорят с детьми которые сделали что-то милое и немного глупое. — И я это ценю. Правда. То что вы вкладываете столько сердца в жизни людей которые вас вдохновляют — это трогательно. Это именно то ради чего мы работаем. Пауза. Она дала им немного потеплеть от похвалы. — Но я хочу быть с вами честна, — продолжила она — и вот тут в голосе появилась та особая доверительность которую она умела включать как свет в комнате. — Именно потому что вы заслуживаете честности а не красивых историй. Она чуть наклонилась к микрофону. — Найт Морган — хороший человек. Исключительно хороший. Именно поэтому когда я оказалась рядом и могла помочь — я помогла. Это не история о романтике. Это история о том что супергерой — это не только борьба со злодеями. Это каждый день. Это каждый человек. Это маленькие моменты которые камеры обычно не снимают. Тишина. Хорошая тишина — та в которой люди слушают. — Мы общаемся. Да. Я не буду это отрицать потому что отрицать человека которому ты помогла — это было бы недостойно. Он готовит. Я иногда составляю ему компанию. Мы разговариваем. — Она развела руками с улыбкой. — Знаете — за всей этой работой, за всеми этими миссиями и интервью и фильмами — иногда просто хочется посидеть в тишине и поговорить с кем-то кто не знает твоих рейтингов наизусть. Кто не смотрит на тебя как на символ. Кто видит — ну, в его случае слышит — просто человека. Несколько девушек в первом ряду уже держали руки у рта. — Это дружба. Настоящая. И именно поэтому я прошу вас — уважайте её такой какая она есть. Не нужно делать из неё то чего в ней нет. Ему не нужна лишняя публичность. Он частный человек. Он заслуживает своей жизни без того чтобы тысячи людей обсуждали с кем он проводит время. Финальная пауза. — Он просто мой друг. И я им дорожу именно потому что это просто. Аплодисменты поднялись волной — тёплые, искренние, такие каких она и добивалась. Внутри она кипела. Тупые. Восторженные. Сующие нос куда не просят. Он мой — нет, он мой друг, друг, просто друг — и это не их дело, никак не их дело что мы едим вместе и что у него дома пахнет корицей и что его голос это отдельная история которую вы никогда не услышите потому что это МОЁ— Она улыбалась. Широко. С ямочками. Камеры снимали. Она летела быстро. Не потому что торопилась. Просто незачем было медлить. Конференция закончилась, рукопожатия раздала, улыбки отработала, камеры насытила. Эдгар кивнул с таким видом будто она сдала экзамен — она проигнорировала этот кивок с таким видом будто он вообще не существовал. Маркетологи что-то говорили про цифры и охват, она шла сквозь них как сквозь воздух. Костюм. Небо. Адрес который она знала наизусть уже давно. В дверь она постучала с такой силой что петли жалобно дрогнули. Потом ещё раз. Потом ещё — потому что прошло уже три секунды а дверь всё ещё была закрыта. За дверью послышались неторопливые шаги. Лёгкое постукивание трости о пол — раз, два, три. Она знала этот ритм. Он двигался без спешки всегда, даже когда она ломилась в дверь как пожарная бригада. Замок щёлкнул. Дверь открылась. Найт стоял в проёме — домашние брюки, тёмно-синий свитер с вытянутым воротом, волосы немного набок. Он повернул голову чуть в сторону, принюхался — едва заметно, привычно. — Тот же запах, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Ты пришла. А я уже начал думать что тебе надоела готовка. Патриотка смотрела на него секунду. Потом хмыкнула и переступила порог не дожидаясь приглашения. — Мне? Готовка? — Она сказала это с интонацией человека которому предложили усомниться в законах физики. — Никогда. Мне начала нравиться домашняя еда. Ни в какое сравнение с рестораном который делает всё исключительно по рецепту. Там всегда одинаково. Правильно и одинаково. Скучно. Найт закрыл дверь. Улыбка стала чуть шире — та самая, спокойная, без демонстрации. — Ну тогда проходи. Как раз вовремя — минут двадцать осталось. — Что сегодня? — Мясной рулет. Бабушкин рецепт. — Он уже шёл на кухню — уверенно, ни разу не задев ни угла ни косяка. — С перцем. Я говорил что мои дед и бабка по отцовской линии англичане? Патриотка остановилась у кухонного проёма. — Нет. — Ну вот. — Он открыл духовку, наклонился — оттуда пахнуло чем-то мясным, тёплым, с травами. Закрыл. — Отец из Англии приехал. Дед с бабкой там и остались, но рецептов передали достаточно. Рулет, пироги, ещё несколько вещей. — А по маминой линии? — По маминой — дед коренной американец, индеец. Бабушка француженка. Оба в Америке жили, там и познакомились. — Он достал из шкафа две тарелки — движение точное, без поиска. — Так что я немного отовсюду. Патриотка смотрела на него. Что-то в этом было — в этой спокойной смеси кровей и языков и бабушкиных рецептов, в том как он перечислял всё это просто и без особого пафоса, будто рассказывал про погоду. Она подумала мельком что сама не могла бы ответить на вопрос о семье — лаборатория не считается, люди в халатах не считаются, Vought не считается. Найт считался бы. Стоп. Она поставила мысль на паузу и убрала в тот же ящик. — Теперь понятно откуда вся вежливость, — сказала она вместо этого. — Британское воспитание. Он засмеялся — тихо, коротко. — Частично. Отец действительно был очень правильным в этом смысле. Но чай я не особо люблю если честно. — Он поставил чайник на плиту — видимо по привычке, для неё. — Больше по кофе. — Это единственное разумное решение, — сказала Патриотка и без лишних слов села на своё место за столом. Своё место. Она заметила что подумала именно так и не стала с этим спорить. Просто удобный стул. Просто привычка. Из духовки снова потянуло травами и мясом и чем-то ещё — тёплым, домашним, не поддающимся точному определению. Она сложила руки на столе и позволила плечам чуть опуститься. Улыбка пришла сама — тихая, настоящая, с ямочками. Он всё равно не видел. Рулет был готов ровно тогда когда обещал. Найт выставил тарелки с точностью человека который делал это тысячу раз — без лишних движений, без промахов. Нарезал аккуратно, разложил, поставил перед ней. Сел напротив. Патриотка посмотрела на тарелку. Потом взяла вилку. Первый кусок. Она не собиралась издавать никаких звуков. Это было совершенно не в её стиле, не в её образе, не в её представлении о том как ведут себя люди с её положением за обеденным столом. Она ела в мишленовских ресторанах. Она ела на государственных приёмах. Она умела есть с достоинством при любых обстоятельствах. Звук вырвался сам. Низкий, короткий, абсолютно непроизвольный — где-то между выдохом и стоном. Перец лёг именно туда куда нужно, мясо было сочным, что-то в соусе было настолько правильным что у неё на секунду отключилась способность думать о чём-либо кроме этого куска. Найт поднял голову. Улыбнулся — добро, без насмешки. — Что, уже влюбилась в мою готовку? Патриотка почувствовала как щёки становятся чуть теплее. Что. Она не краснела. Она никогда не краснела. Это было физиологически нецелесообразно и вообще не в её характере и она совершенно точно не краснела прямо сейчас. — Нет, — сказала она с достоинством. — Не влюбилась. Просто я очень люблю вкусно поесть. Это разные вещи. — Конечно, — согласился он с интонацией которая не спорила но и не соглашалась. Они ели. Патриотка методично уничтожала содержимое тарелки и старательно не думала о том что только что произошло. Найт отложил вилку. Помолчал секунду. — Можно кое-что сделать? — спросил он. — Заранее извиняюсь если что. Патриотка покосилась на него. — Зависит от того что именно. Он встал из-за стола и подошёл к ней — медленно, ориентируясь по звуку её дыхания. Остановился рядом. Протянул руки. — Можно? Она не успела ответить — или не захотела, или просто не нашлась — и он осторожно положил ладони на её талию поверх костюма. Обхватил. Провёл руками по торсу — изучающе, спокойно, с той же деловитостью с какой он проверял готовность рулета. Патриотка застыла. Она не отстранилась. Она просто — застыла. Руки его двигались по костюму — по рёбрам, по боку, по линии талии — и она сидела совершенно неподвижно и дышала ровно и думала ни о чём конкретном. Когда он провёл ладонью по животу она вздрогнула. — Ух ты, — сказал он с искренним удивлением. — Крепкая. Очень крепкая. — Убрал руки. Задумчиво качнул головой. — Надо бы побольше тебе готовить. Калорийнее. А то так форму потеряешь. Патриотка отскочила от стула так резко что он едва не опрокинулся. — Как ты смеешь меня трогать?! — Голос вышел острее чем она планировала. — Ты бы ещё пизду лапать начал! Найт немедленно поднял руки ладонями вперёд. — Извини. Извини, правда. — Голос спокойный, без паники. — Просто мне было интересно какая у тебя талия. Чтобы понять — готовить побольше или и так достаточно. Я не подумал что это некомфортно. Прости. Патриотка смотрела на него. Он стоял с поднятыми руками и выражением человека который действительно не понял что сделал что-то предосудительное — потому что для него это и правда было просто информацией. Просто способом узнать. Она выдохнула. Гордо отвернулась. — Да я красавица, между прочим, — сказала она с интонацией которая не терпела возражений. — Большая грудь, упругая попка, телосложение по типу песочных часов. Мне необходимы калории чтобы поддерживать форму. Это медицинский факт. — Верю, — сказал Найт серьёзно. — И раз уж ты проявил такую наглость. — Она медленно повернулась к нему. — Давай и мне покажи что у тебя под свитером. Найт замолчал на секунду. Потом — без особого смущения, просто задумчиво — взялся за края свитера и приподнял его. Патриотка посмотрела. Потом посмотрела ещё раз. Он был тощим. Не худощавым — тощим, с той разницей которая между ними существует. Рёбра угадывались слишком легко, ключицы торчали, живот был плоским до такой степени которая переставала быть эстетической и становилась просто фактом недоедания. Он что, не ест нормально? Она сняла перчатки — впервые, просто сняла и положила на стол — и провела рукой по его боку. Найт дёрнулся и хихикнул — неожиданно, по-детски. — Щекотно. — Он попытался отодвинуться. — Я боюсь щекотки, предупреждаю. Патриотка остановила руку. Посмотрела на него. На его лицо — немного напряжённое в ожидании, уголки губ подёргиваются. Что-то в её выражении изменилось. Медленно. Как трещина в стекле. — Защекочу, — сказала она тихо. — Не на— — Защекочу-защекочу-защекочу-защекочу! Она вцепилась в его бока двумя руками и Найт немедленно взорвался смехом — настоящим, бесконтрольным, он дёргался и пытался поймать её руки и не мог и смеялся всё громче. — Хватит! Ха — хватит, я серьёзно — ХА — я сейчас описаюсь, ХВАТИТ— Патриотка смеялась. Не улыбалась — смеялась, по-настоящему, и именно в этот момент они оба потеряли равновесие — он потому что дёргался, она потому что не рассчитала — и они рухнули на пол вместе, она сверху, он снизу, и её смех оборвался вместе с падением. Тишина. Она смотрела на него. Он лежал под ней и дышал — часто, после смеха — и смотрел туда где было её лицо, точнее откуда шло её дыхание, и его белёсые глаза были направлены почти точно на неё, почти — и на его щеках была краснота от смеха и волосы разлетелись и он выглядел совершенно растерянно и совершенно— — Милашка, — сказала она. Вслух. Найт замер. Патриотка замерла тоже. Секунда растянулась в нечто бесформенное и тёплое. Потом она вскочила, схватила со стола рулет — весь, целиком, в форме — и вышла в окно. Найт остался лежать на полу. Потолок был белым. Он это знал — различал. Пятно света от лампы. Он лежал и слушал как стихает звук шагов — которых не было, она не шла, она улетела — и думал. Они дружат. Точно дружат. Это было дружеское щекотание. Дружеское падение. Дружеский подкол. Да? Он медленно сел. Провёл рукой по волосам. За окном не было никаких звуков кроме города. — Да, — сказал он себе вслух. Тихо. — Дружеский. Пауза. Он потрогал свой бок где ещё было щекотно. — …наверное. Стена была холодной. Она это знала потому что лоб касался её уже минут двадцать — методично, с глухим звуком который в пустой спальне казался оглушительным. Стук. Пауза. Стук. Пауза. За окном город не спал — огни, гул, далёкие сирены. Ей было всё равно. Жар не спадал — не тот жар который она могла бы объяснить температурой или болезнью, просто горячо, под кожей, в груди, ниже. — Как я могла, — сказала она стене. Тихо. Без интонации. Стена не ответила. Милашка. Вслух. Она сказала это вслух. При нём. Когда лежала сверху и смотрела на его растрёпанные волосы и красные от смеха щёки и белёсые глаза направленные почти точно на неё — почти — и что-то внутри просто взяло и выпустило слово наружу без разрешения. Она ударилась лбом о стену ещё раз. Люди — игрушки. Это она знала. Это было просто и понятно и правильно — люди были декорациями, инструментами, аудиторией. Они существовали чтобы восхищаться, бояться, подчиняться. Она знала это с тех пор как умела что-либо знать. Он был другим. Она не понимала как именно — просто был. Тощий, слепой, с вечно растрёпанными волосами и корицей в квартире и голосом который звучал по-разному в зависимости от того что он читал. Щекотки боялся как ребёнок. Трогал её талию с деловитостью человека который проверяет спелость дыни на рынке и умудрился при этом выбить её из равновесия сильнее чем что-либо за последние годы. — Игрушка, — сказала она. — Ты просто моя игрушка, Найт. Звучало неправильно. — Собственность, — попробовала она. Тоже не то. — Ты принадлежишь мне, — сказала она тише, и вот это легло правильно, это было точно, это она понимала. — Ты только мой. Никому другому. Слышишь? Мой. Жар не спал. Руки двигались сами — она не принимала решения, просто в какой-то момент пальцы уже были там где были. Она закусила губу. В юности гормоны бушевали как у всех. Она пробовала — один раз, в лаборатории, думала что её не видят. Сотрудник видел. Потом смеялся — не при ней, но она слышала, у неё был хороший слух даже тогда. Она запомнила его лицо. Она всегда запоминала лица людей которые смеялись над ней. Несколько дней назад она его нашла. Он больше не смеялся. Сейчас было невыносимо — хотелось чего-то, конкретно, настоящего, живого, внутрь — она не умела это называть иначе чем физиологической потребностью которую тело предъявляло без её согласия. Пальцы нашли лоно и она зашипела сквозь зубы что-то нецензурное в адрес никого конкретного. — Чёртов Найти, — выдохнула она. — Это всё ты. Пауза. — ЭТО ТЫ ВИНОВАТ. Она не хотела думать о нём. Она специально не думала. Она думала об абстрактном — о тепле, о близости, о том чего у неё никогда не было и чего она не умела просить потому что не умела просить ничего вообще. Но он всё равно был там. Одиннадцать лет разницы, добрый без демонстрации, семья которую она слышала в каждом его слове про деда-индейца и бабушку-француженку и английские рецепты. Тощий — она видела рёбра, видела — надо кормить его лучше, надо— Стоп. Она потянулась к телефону. Наушник в ухо. Файл нашла с первого раза — руки помнили. Голос Найта — тихий, мягкий, нежный. Сказка про бабочку которая хотела владеть всеми насекомыми по праву самой красивой. Она закусила нижнюю губу. Он моя собственность, — сказала она себе. — Значит имею право. Хочет пусть будет объектом. Моим. Только моим. Голос в наушнике читал про бабочку которая летела над лугом и думала что всё вокруг принадлежит ей по праву красоты. Патриотка слушала. И чувствовала как внутри что-то сжимается и отпускает и сжимается снова — не только там где двигались пальцы, но и выше, в груди, в том месте которое она предпочитала не трогать вовсе. — Я хочу быть твоей бабочкой, — выдохнула она еле слышно. Голос в наушнике читал про то что владеть и любить — это разные вещи. Она не слышала. Или слышала и не хотела. — Так что прошу… Пальцы двигались. Жар нарастал. — Не предавай меня. Голос читал. Ровно. Нежно. — Или я тебя… Она выгнулась. Закусила губу сильнее. — Не прощу. Это было сказано тихо. Почти ласково. Именно это и было страшно. Потом была тишина. Она лежала на спине и смотрела в потолок и дышала. Наушник всё ещё в ухе. Сказка закончилась и началась снова — файл стоял на повторе, она не меняла. Владеть кем-то и быть любимой — это разные вещи. Очень разные. Она слушала эту фразу. Потом закрыла глаза. Неважно, — решила она. — Одно не мешает другому. За окном светало. Неделя прошла как обычно. Миссии. Камеры. Штаб. Эдгар с его папками и спокойным голосом. А-Трейн который всё ещё прихрамывал и делал вид что не прихрамывает. Глубина который боялся смотреть на неё после истории с горлом. Патриотка делала своё дело и думала про бабочку и про то что владеть и любить — разные вещи, и про то что ей всё равно, абсолютно всё равно, это просто слова в сказке которую приятно слушать перед сном. На четвёртый день она нашла Грозу. Гроза была новенькой — молодая, быстро набирала популярность, рейтинги росли неприятно стремительно. Патриотка её не любила по тем же причинам по которым не любила Звёздочку — искренность раздражала, молодость раздражала, то как публика тянулась к ней раздражало. Но сейчас она была полезна. — Значит так, — сказала Патриотка, закрыв дверь переговорной. — Мне нужна небольшая услуга. Гроза выслушала. Хмыкнула. — Чё-то дохуя всяких действий для одного мальчишки. — Это не твоё дело. — Ну ладно. — Гроза пожала плечами. — Раз просишь. — Я не прошу, — поправила Патриотка. — Я предлагаю тебе возможность остаться в добрых отношениях со мной. — Одно и то же. — Нет. Совсем не одно и то же. Гроза посмотрела на неё секунду. Потом кивнула. В то самое время когда она обычно приходила — Гроза вошла в подъезд. Патриотка висела в воздухе за углом дома и слушала. Стук в дверь. Пауза. Шаги. — Кто там? — голос Найта. — Открывай. Замок щёлкнул. Дверь открылась — и Патриотка слышала как он принюхивается, слышала маленькую паузу которая означала что запах незнакомый, чужой. Правильно. Это не я. Гроза вошла без приглашения. Патриотка слышала её шаги — уверенные, намеренно тяжёлые, хозяйские. — Милая квартирка, — сказала Гроза с интонацией которая означала ровно противоположное. — Маленькая. Бедненько. — Вы кто? — Найт был спокоен, но в голосе появилась сдержанная настороженность. — Я вас не приглашал. Пожалуйста покиньте частную территорию. — Хули ты мне приказываешь? — Гроза явно вошла в роль. — Ты хоть знаешь кто я такая? — Нет. Но это не меняет того факта что вы незаконно находитесь в моём доме и я прошу вас— Звук удара — не сильного, но достаточного. Найт упал на диван. Патриотка влетела в окно. Она схватила Грозу за шиворот раньше чем та успела сказать что-либо ещё. Молча. Без театральности — просто взяла и вылетела обратно в окно с ней под мышкой как с неудобным свёртком. Переулок. Глухой. Она проверила — камер не было, людей не было, только кирпичные стены и мусорные баки. Она опустила Грозу на землю. — Ударь меня, — сказала Патриотка. Гроза подняла бровь. — Серьёзно? — По губе. Чтобы треснула. Чтобы кровь была. — Ты понимаешь что это звучит— — По губе, — повторила Патриотка. — Или я объясняю тебе лично почему я в Семёрке а ты пока нет. Гроза хмыкнула. Размахнулась — и зарядила точно в рот, без сожаления, с хорошей силой. Боль была настоящей. Губа треснула сразу — резкая, острая, кровь потекла тёплой струйкой по подбородку. Патриотка провела языком по разбитой губе. Попробовала кровь. Улыбнулась — насколько позволяла губа. — Хорошо. Свободна. Гроза покачала головой, разбежалась и взлетела. Патриотка вытерла подбородок тыльной стороной ладони — размазала немного, для убедительности — и полетела обратно. Найт стоял посреди квартиры и тростью методично проверял не сдвинулось ли что-нибудь. Нашёл опрокинутый стул — поставил на место. Нашёл упавшую книгу — поднял, провёл пальцами по обложке, положил на полку. Он услышал её раньше чем она вошла — повернул голову к окну. — Патриотка? — Я. — Она приземлилась мягко. — Найт, ты в порядке? Он выдохнул — облегчённо, не скрывая. — Да. Она ушла? — Шаг к ней, потом ещё. — С тобой всё хорошо? Его лицо — беспокойное, направленное чуть мимо неё, белёсые глаза которые смотрели туда где было её дыхание — было таким искренним что у неё что-то сжалось в груди. Он беспокоится. О ней. Просто беспокоится. Она смотрела на его лицо ещё секунду — дольше чем следовало. — Мне больно, — сказала она. Это вышло тише чем она планировала. Почти по-настоящему. — Она ударила меня. Повредила губу. Найт немедленно развернулся к столику у стены — быстро, спотыкаясь об угол ковра, выровнялся, начал рыться в ящике. — Перекись… перекись должна быть… — Пальцы нашли бутылочку. Потом вату. — Я обработаю. Сядь пожалуйста. Она села. Он намочил ватку — аккуратно, не торопясь — и протянул руку к её лицу. Нашёл подбородок. Переместился выше. Прикосновение было лёгким — почти невесомым. Он прикладывал ватку к губе с такой осторожностью будто боялся причинить лишнюю боль, и перекись пузырилась и щипала и это было совершенно несущественно на фоне того что его пальцы были очень близко и очень тёплые. — Нигде больше не болит? — спросил он тихо. Патриотка взяла его руку. Медленно. Нежно — и одновременно так как берут то что принадлежит тебе. Переместила его ладонь к своей щеке. — Тут, — сказала она. Говорили что поцелуй смягчает боль. Она сказала это с совершенно серьёзным лицом. Найт помолчал секунду. Потом усмехнулся — тихо, чуть удивлённо. — А ты попробуй. Он немного постоял. Поднялся на цыпочки — она сидела и он всё равно поднялся на цыпочки, деталь которую она запомнила сразу и навсегда — и небрежно чмокнул её в щеку. Тепло осталось там где его губы коснулись кожи. Она не двинулась. — Полегчало? — спросил он. — Да, — сказала она. — Но болит ещё кое-где. Она указала место. Он поцеловал — немного неловко, чуть промахнулся на миллиметр, нашёл точнее. Ещё место. Ещё. У неё подкосились колени — хорошо что она сидела. Ещё одно прикосновение и она не была уверена что сможет держать лицо. Тепло поднималось от щёк куда-то выше, и ниже одновременно, и она сидела совершенно неподвижно и дышала ровно и думала ни о чём. — Мне гораздо лучше, — сказала она наконец. — Спасибо, Найт. — Рад помочь. — Он отступил на шаг. Голос абсолютно спокойный, только чуть тёплый. — Не думал что это работает в таком возрасте. Патриотка посмотрела на него. — Что ты имеешь в виду. — Ну. — Он чуть улыбнулся. — Это же детское. Мама целует разбитое колено — и не болит. Я думал взрослые перестают в это верить. Взрослые перестают. Она смотрела на него — на его спокойное лицо, на его белёсые глаза, на то как он стоял перед ней без малейшего понимания что только что сделал с ней четырьмя невинными прикосновениями. — Некоторые не перестают, — сказала она ровно. Он кивнул — принял как факт, без анализа. Потом развернулся к кухне и вернулся с контейнером. Протянул ей. — Держи. Сегодня куриные котлеты и гречка. Простое но сытное. Патриотка смотрела на контейнер. Потом на него. — Я останусь. Найт чуть поднял брови. — Здесь? — Пообедаю здесь. — Она поставила контейнер обратно на стол. — Ты меня спас — нет. — Поправила себя немедленно. — Я тебя спасла. Ты мне должен. Обед здесь — это минимум. Найт помолчал секунду. — Логика немного… — начал он. — Железная логика. — …своеобразная. — Он забрал контейнер обратно. — Ладно. Тогда подожди, я разогрею нормально. Из контейнера это не то. Он пошёл на кухню. Патриотка смотрела ему в спину. На щеке всё ещё было тепло. Она провела по нему пальцем — едва касаясь. Убрала руку. Он мой, — сказала она себе привычно. На этот раз это прозвучало не как правило. Прозвучало как что-то другое. Она не стала думать как именно. Дверь комнаты закрылась с тихим щелчком. — Глубина, — сказала она в сторону коридора. — Да? — Голос из-за двери — осторожный, как всегда. — Никого. Ко мне. Слышишь? Кто бы ни пришёл — шли нахуй. Эдгар, маркетологи, А-Трейн — особенно А-Трейн — все. Мне всё равно по какому поводу. — Понял. А если— — Все, Глубина. Пауза. — Понял. Шаги удалились. Она стояла посреди комнаты и не двигалась минуту. Потом начала снимать костюм. Молния. Плечи. Руки. Она делала это механически, не торопясь, думая о другом — о том как он поднялся на цыпочки, о том что его пальцы были тёплыми, о том как он сказал рад помочь абсолютно спокойно как будто не произошло ничего примечательного. Костюм лёг на спинку кресла аккуратно — она никогда не бросала его на пол. Лифчика не было — давил, она не носила дома. Пэстисы на сосках, чёрные кружевные трусики. Она подошла к зеркалу. Посмотрела на себя. Высокая. Статная. Всё на своих местах — и грудь, и талия, и бёдра, всё именно так как должно быть, она знала что красива, это был просто факт который она принимала без особых эмоций. Сейчас она смотрела на себя и думала о другом. Какая жалость что Найти не видит. Мысль пришла спокойно. Без надрыва. Просто факт — он не видит этого, никогда не увидит, и она стоит здесь одна перед зеркалом и это немного обидно в том смысле в каком бывает обидно когда приготовил хорошее блюдо а есть некому. Чисто эстетически. Она провела ладонью по боку — от талии вниз. Медленно. Наушник в ухо. Телефон. Она пролистала файлы — не сказка про бабочку, не та запись. Другая. Та которую нашла случайно и потом слушала снова намеренно. Его голос — холодный, жёсткий, властный. Совсем не тот которым он говорил с ней. Файл запустился. — Ты вообще слушаешь что тебе говорят? Она закрыла глаза. — Слушаю, — прошептала она в пустоту комнаты. — Хватит оправдываться. Ты тупая сука или притворяешься? — Иди нахуй, — сказала она тихо. С удовольствием. — Ничтожество. Пальцы нашли куда нужно. Она не торопилась. Его голос в наушнике был жёстким и незнакомым и именно поэтому интересным — она знала что это он, знала тембр, знала как он дышит между фразами, и эта жёсткость которой не было в реальности была как отдельная комната в доме которую не показывают гостям. — Ты думаешь я не вижу что ты делаешь? — Вижу, — выдохнула она. — Смотри. Первый раз пришёл быстро — она ожидала. Не остановилась. Глубокая ночь нашла её всё ещё там — на кровати, наушник в ухе, файл давно перемотала на начало и запустила снова. Она сбилась со счёта после шестого раза, потом перестала считать вообще. Очень довольная. Она лежала на спине и смотрела в потолок и думала с ленивой отстранённостью человека которому хорошо и который позволяет мыслям идти куда хотят. Его настоящий голос — мягкий, нежный — и этот голос, жёсткий, незнакомый. Один и тот же человек. Тощий. С рёбрами которые слишком хорошо угадываются под свитером. Который поднимается на цыпочки чтобы поцеловать её в щеку и говорит рад помочь без малейшего понимания что делает. Она провела языком по разбитой губе — та уже почти зажила, быстрая регенерация, к утру следа не останется. Интересно. Мысль оформилась медленно. Лениво. С той же отстранённостью. Если надавить на жалость — будет ли секс по дружбе? Она рассмотрела эту идею со всех сторон. Он добрый. Он не умеет отказывать когда кому-то плохо. Он обрабатывал её губу с осторожностью которая была явно избыточной для человека с регенерацией и он не знал про регенерацию и именно поэтому старался. Она могла бы придумать что-нибудь. Найти, — подумала она. — Ты вообще понимаешь в какую сторону это всё идёт? Он не понимал. Очевидно не понимал — видел в ней хорошего человека и друга и продолжал видеть несмотря ни на что, и это было одновременно трогательно и невыносимо и она не знала как назвать это ощущение. Файл в наушнике дошёл до конца. Тишина. Она не запускала снова. Лежала и думала про цыпочки и про тёплые пальцы и про то что у неё есть его голос в телефоне и его контейнеры в холодильнике и его привычка говорить пожалуйста когда просит передать соль. Этого было недостаточно. Он мой, — подумала она привычно. И следом, впервые, почти неслышно: Я хочу чтобы он это знал. Не как факт. Не как правило. Иначе. Она не стала думать как именно — убрала мысль туда же куда убирала все остальные неудобные вещи. В ящик. Закрыла. За окном светало — уже второй раз за эту неделю. Она закрыла глаза. Надавить на жалость — слишком просто, — решила она засыпая. — Он заслуживает чего-нибудь поинтереснее. Это прозвучало почти как комплимент. Почти.