Ты принадлежишь мне!

Утро было хорошим. Это случалось нечасто — обычно утро было просто утром, нейтральным временем суток между сном и работой. Но сегодня она проснулась без той тяжести которая иногда садилась на грудь ещё до того как она открывала глаза. Выспалась. Тело было лёгким. Голова — ясной. Помогает, — констатировала она без лишних комментариев. Штаб гудел обычным утренним гулом. А-Трейн уже полностью восстановился — она видела по тому как он входил, без следа прежней хромоты, с тем самодовольным видом который она находила раздражающим в любых обстоятельствах. — Патриотка, — кивнул он. — А-Трейн, — кивнула она и сразу потеряла к нему интерес. Глубина сидел в углу с кружкой и смотрел в неё с видом человека который нашёл в кружке что-то философски важное. Мэв читала. Звёздочка что-то писала в блокноте — та самая искренность которая раздражала, она даже записывала что-то искренне, с выражением лица человека которому важно то что он делает. Гроза поймала её взгляд. Едва заметно подняла бровь. Патриотка едва заметно качнула головой. Молчи. Гроза отвернулась. Патриотка откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок. Как же хочется потрахаться. Мысль пришла деловито, без предисловий. Она её не отогнала — просто приняла как факт. Вчерашнее помогло со стрессом, это было медицински обоснованно, но стресс и потребность были разными вещами и одно не отменяло другого. Она думала о цыпочках. О тёплых пальцах. О том каким голосом— Сигнал тревоги прервал мысль на середине. Горел супермаркет на Пятой. Она взяла Звёздочку и Грозу — первых кто попался под руку — и вылетела раньше чем маркетологи успели сказать что-либо про углы съёмки. Летели на полной скорости. Город внизу размывался в полосы. Здание горело красиво — если смотреть с высоты, что она себе позволила на секунду. Потом снизилась. — Снаружи, — сказала она Звёздочке и Грозе. — Эвакуация, периметр. Я внутрь. — Одна? — Звёздочка нахмурилась. — Там могут быть— — Я умею летать, не горю и вижу сквозь стены, — перебила Патриотка. — Снаружи. Вошла через главный вход. Дым был густым — для неё некритично, но она понимала что для человека это было бы уже на грани. Огонь шёл от складского отдела, торговый зал занимался медленнее. Она прошла сквозь дым не моргнув. Людей не было. Она прошла весь зал — стеллажи, кассы, отдел заморозки где витрины уже потрескивали от жара. Никого. Собралась выходить. Услышала кашель. Тихий. Надрывный. Человек явно старался кашлять тише — что было странно само по себе, обычно люди в горящих зданиях звали на помощь. Она пошла на звук. За стеллажом с консервами, у самого пола — он лежал на боку, одной рукой прикрывал рот, другой шарил по полу в поисках чего-то. Рядом догорала трость — деревянная ручка занялась первой. Патриотка остановилась. Найт. Секунда — просто секунда в которую она стояла и смотрела на него, на то как он ищет трость которой больше нет, на то как тяжело он дышит и всё равно не кричит, не зовёт. Почему он не кричит. Потом она подошла и подняла его. Он вжался в неё сразу — руками, всем телом, как будто не было ничего кроме этого единственного твёрдого и живого в пространстве которое горело и дымило и не давало ориентиров. Она вылетела через окно. Осколки стекла разлетелись в стороны — красиво, она краем глаза отметила. Воздух снаружи был другим — чистым, прохладным. Он кашлял в её плечо, прижимался, пальцы сжимали ткань костюма. Как маленький бельчонок, — подумала она. Потом подумала что это странное сравнение. Потом подумала что точное. Да прижимайся, — сказала она про себя. — Прижимайся сколько хочешь. Она парила — высоко, выше крыш, ветер трепал её волосы. Его руки не разжимались. Он перестал кашлять. Поднял голову. Начал трогать её лицо — осторожно, быстро, пальцами по щеке, по лбу, по линии челюсти. Дым забил запахи, она понимала, он не мог определить по-другому. — Патриотка! — Голос хрипловатый от дыма. — Это ты? — Да, — сказала она. — А кто же ещё. — М-можешь меня спустить на землю? — Он явно старался говорить ровно и у него не очень получалось. — Я же говорил, я боюсь когда не чувствую землю под ногами, я— Она задумчиво промычала. Посмотрела вниз. Потом на него. — Не хочу. — Что? — Отвезу тебя домой. — Она сказала это как само собой разумеющееся, как погоду комментируют. — Тебя нужно в тепло. Подышать нормальным воздухом. — Н-но я за продуктами шёл, — сказал он с интонацией человека который понимает что аргумент слабый но других нет. — Там должно было быть… и холодильник я не проверил, может там ещё что-то осталось… — Холодильник подождёт. — Но— — Найт. Он замолчал. — Ты только что был в горящем здании без трости и дышал дымом, — сказала она. — Холодильник. Подождёт. Пауза. — Ладно, — сказал он тихо. Она летела к его дому и думала. Он был у неё в руках — буквально, физически, прижимался к ней и не просил поставить его и она могла бы держать его так долго как хотела. Это было хорошо. Это было правильно. И ещё — он был должен. Она спасла его. Это был факт, объективный, неоспоримый. Она вошла в горящее здание и нашла его и вынесла и теперь он был жив и дышал чистым воздухом и его руки всё ещё держали её костюм. Должник. Она могла бы потребовать что угодно и он бы — нет. Она остановила мысль. Нет. Не так. Она смотрела на его лицо — он закрыл глаза, ветер трепал ему волосы, выражение было где-то между облегчением и остаточным страхом — и понимала что не так. Если она потребует — он выполнит. Из благодарности, из вежливости, из того самого британского воспитания про которое рассказывал за обедом. Выполнит и будет улыбаться и говорить рад помочь. И она не будет знать. Никогда не будет знать — кайфует или притворяется. Она помнила что он сам говорил про это — в самый первый раз, в кафе, когда она спросила гипотетически. Не пойму кайфует она или притворяется. Страшно. Ей тоже было бы страшно. Добровольно, — решила она. — Только добровольно. Иначе это ничего не стоит. Она не знала откуда взялась эта мысль и почему она её слушала. Они снижались над его домом. Он почувствовал — слегка расслабился когда до земли осталось метров десять. — Уже близко? — спросил он. — Уже, — сказала она. Она поставила его у подъезда — аккуратно, на обе ноги — и не отпустила сразу. Секунду держала. Потом отпустила. Он выровнялся. Нашёл стену рукой. Выдохнул. — Спасибо, — сказал он тихо. По-настоящему. — Я бы там… не знаю. Спасибо. Патриотка смотрела на него. Добровольно, — повторила она себе. — Нужно чтобы он сам. — Трость сгорела, — сказала она вместо всего остального. — Тебе нужна новая. — Знаю. — Он нашарил кнопку домофона. — Закажу. — Я куплю. Он обернулся — не к ней, рядом, туда где слышал её голос. — Не нужно. — Ты мой должник, — сказала она. — Я выбираю чем ты расплатишься. Он помолчал секунду. Потом слабо улыбнулся. — Это странная логика. — Железная логика. Заходи, я сейчас. Она вернулась через пять минут. Новая трость лежала у неё под мышкой — белая, правильной высоты, она измерила на глаз ещё в магазине. Продавец хотел что-то объяснить про модели и материалы. Она положила на прилавок купюру и вышла. Найт стоял у открытого холодильника и методично ощупывал полки. — Я же сказала — подождёт, — сказала она с порога. — А ты говоришь что тебе нравится домашняя еда. — Он не обернулся. — Не собираюсь оставлять это просто так. — Какой упрямый. — Она поставила трость у стены. — Прямо индеец какой-то. Пауза. — Ну я же… — начал он. — Да помню. Один из дедов коренной. — Она прошла в комнату. — Это комплимент между прочим. Он хмыкнул из кухни. Что-то достал из холодильника — она слышала. Патриотка легла на диван. Просто легла — вытянулась, закинула одну руку за голову, посмотрела в потолок. Трость поставила рядом у подлокотника. — Иди сюда, — сказала она. — Ты весь дрожишь. — Это от нервов. — Голос из кухни. — Сейчас пройдёт. — Ты смеешь мне перечить? Тишина. Потом шаги. Медленные, осторожные — он шёл без трости, одной рукой вёл по стене. Остановился у дивана. Помолчал секунду. Сел рядом — на самый краешек, как будто больше места не было права занимать. Она взяла его за руку. Просто взяла — и прижала к себе, и он не сопротивлялся, только пальцами нашёл краешек её плаща и держался за него. Молчали. Он дрожал — мелко, почти незаметно, она чувствовала. Он испугался, — подумала она. — По-настоящему. Она не знала что с этой мыслью делать. Просто держала её рядом. Минута прошла в тишине. Потом она решилась. Не потому что plan A. Не потому что должник и логика и правильный расчёт. Просто — он дрожал, и она лежала рядом, и что-то внутри хотело чтобы он знал. Что-то. Хоть что-нибудь. — У меня нет дня рождения, — сказала она. Он не ответил. Слушал. — Меня вырастили в лаборатории. — Голос ровный, она следила. — Пробирка, белые халаты, эксперименты. Проверяли что я могу выдержать. Систематически. Краешек плаща в его пальцах. — Была одна медсестра. — Пауза. — Добрая. Единственная кто смотрел на меня как на человека а не на образец. Я её обняла однажды. Не рассчитала силу. Тишина. — Она умерла? — Сломала позвоночник. Да. Найт молчал несколько секунд. Потом поднял руку — медленно, нашёл её голову, положил ладонь. Начал гладить — осторожно, нежно, от виска к затылку и обратно. Патриотка не двинулась. Это было — странно. Что-то странное происходило где-то в грудной клетке, она не могла точно определить где именно. Просто странно и тепло и она сильнейшая супергероиня и он весит меньше неё вдвое и его рука на её голове была невесомой и именно поэтому ощущалась так отчётливо. — Ты не виновата, — сказал он тихо. — Ты не знала своей силы. Тебя никто не учил. — Я знаю. — Нет. — Мягко, но твёрдо. — Ты говоришь что знаешь. Но говоришь это как факт а не как то во что веришь. Она не ответила. Он продолжал гладить её по голове. — Хочешь… — начал он. Остановился. — Хочешь отпразднуем сегодня? День рождения. Если хочешь конечно. Патриотка молчала. В пизду правильно и неправильно. Она посмотрела на него — на его профиль, на румянец который ещё не сошёл после пожара и дыма, на его пальцы которые нашли краешек её плаща и держались. Одиннадцать лет разницы. Добрый. Её. Я просто его сейчас трахну. — А у тебя есть для меня подарок? — спросила она. Он смущённо улыбнулся — она видела как улыбка появляется медленно, чуть неуверенно. — Ну пока нет. А что ты хочешь? Она задумчиво промычала. Коснулась его подбородка — пальцами, легко, повернула чуть к себе. И наклонилась. И поцеловала его. Не мягко — требовательно, властно, с языком, прижав к себе свободной рукой так чтобы некуда было деться. Он мыкнул — удивлённо, не испуганно — но не укусил и не дёрнулся и через секунду его дыхание изменилось. Не против. Она отстранилась. Смотрела на него — губы чуть припухшие, глаза закрыты, румянец теперь по-настоящему. — Найт, — сказала она тихо. — Мы можем сделать так чтобы этот день мы оба запомнили? Он сидел неподвижно секунду. Две. Потом опустил голову. Пальцы на краешке плаща сжались и разжались. Смущение. Она смотрела на него и думала что могла бы смотреть на это бесконечно — на то как краснеют уши, на то как он не знает куда деть руки. Только мой. Он тяжело выдохнул. — Три условия, — сказал он наконец. Голос тихий. Серьёзный. — Слушаю. — Без сверхспособностей. — Он поднял палец. — Совсем. Ты обещаешь. — Обещаю. — Без изнеможения. Я не железный. — Договорились. Пауза. Он чуть наклонил голову. — И на лицо мне не садись. Вдруг не рассчитаешь. Она засмеялась. Настоящим смехом — коротким, неожиданным для неё самой, она прижала его к себе и смеялась в его волосы и чувствовала как он тоже смеётся — тихо, немного смущённо, но смеётся. — Обещаю, — сказала она когда смех утих. — Встречная просьба. — Что? Она отстранилась ровно настолько чтобы говорить ему в ухо. — Будь погрубее. — Тихо. — Я люблю пожёстче. Он не ответил сразу. Потом медленно повернул голову — туда где было её дыхание, почти точно на неё. — Ты уверена? — Абсолютно. Пауза. Что-то в его лице изменилось — едва заметно, она бы не увидела если бы не смотрела так внимательно. Та самая другая сторона — не та что читала сказки про бабочек. — Хорошо, — сказал он тихо. Плащ лёг на кресло первым. Она снимала всё методично — застёжки, сапоги, костюм героини — и он слышал каждый звук. Шорох ткани. Щелчок застёжки. Стук каблука о пол. Найт сидел неподвижно и слушал. Потом она взяла его руки. Она улеглась на спину и прижала его ладони к себе — и он понял что под его руками, и пальцы сами начали изучать — осторожно, как он всегда изучал незнакомое пространство. — Ну как тебе мои малышки? — голос у неё был довольный, с ленивой интонацией человека который знает ответ заранее. — Большие, — сказал он честно. — Упругие. Мягкие. — Пауза. — А где лифчик? — Не ношу. Мешает. Вместо него ношу пэстисы. Пальцы нашли что-то — тонкий слой латекса, достаточный чтобы скрыть главное но не всё. — Сними их, — сказала она. — Только зубами. — А это не— — Ты смеешь мне перечить? — В голосе не было злости. Только уверенность. — У меня вообще-то день рождения. Найт помолчал секунду. Потом наклонился. Искал осторожно — губами, зубами, по краю. Случайно прижал зубами кожу чуть выше. — Ох, — выдохнула она. — Проказник. Чуть ниже. Он нашёл край. Потянул. Пэстис поддался — он держал его зубами и тянул медленно, и она лежала совершенно неподвижно под ним, только дыхание стало глубже. Потом его палец коснулся — и он замер на секунду. Большой. Твёрдый. — Ну и как тебе? — спросила она с той же ленивой интонацией. — Если хочешь — можешь пососать. Он коснулся языком — едва, почти вопросительно. Она застонала. Не сдержала — просто не стала сдерживать, здесь можно было не сдерживать. Он сосал осторожно и нежно и от неё пахло — тепло, своё, и это было совсем не то что она ожидала. Лучше. Намного лучше. Когда это делает другой человек. Она посмотрела вниз. — Найт. Он поднял голову. — У тебя встал, — сообщила она с интересом исследователя. — Прямо выпирает. Он промолчал. Уши стали красными — она видела. Она потянулась. Нашла ремень. Отстегнула. Обхватила рукой — и замерла на секунду. Потом начала двигать рукой медленно и размеренно. Найт спрятал лицо в её грудь. Она усмехнулась — тихо, довольно — и сменила позицию. Теперь она сверху, он снизу. Стянула его свитер — медленно, попутно проводя пальцем от ключицы вниз по животу до самого низа. Задержалась. Отвесила щелчок по головке. Он дёрнулся. — Патриотка— — Тихо. Она наклонилась. Чмокнула — легко, пробуя. Солёный. Тёплый. Она облизнулась. Потом взяла целиком — без предупреждения, без постепенности. Найт застонал и прикрыл лицо руками. Она чувствовала как он старается не двигаться — всё тело напряжено, руки зажаты между собой. Она была неторопливой — нарочно, намеренно, потому что могла себе это позволить и потому что хотела чтобы он помнил каждую секунду. — П-патриотка, — его голос был уже другим, хрипловатым. — Если ты продолжишь я… Он не договорил. Она вытащила. Поцеловала головку — мягко, почти нежно. — Я бесплодна, — сказала она спокойно. — Так что кончай сколько душе угодно. И снова взяла. Он кончил быстро — мощно, она чувствовала — и она приняла всё без остатка и не поморщилась и не отстранилась. Подождала пока он выдышится. — Да ты балуешь меня, — сказал он наконец. Голос совсем тихий. — Я знаю. — Она улеглась рядом. Потом перекатилась на спину и раздвинула ноги. — А теперь ты. Полижи мне. Пауза. — Я… не очень умею. — Ничего. Научишься. Он подполз — осторожно, руками нащупал её бёдра, нашёл куда нужно. Прижался губами. Патриотка схватила подушку обеими руками. — Ох блять, — выдохнула она. — Ты просто…блять! Он был неопытным — это чувствовалось. Но что-то в этой неопытности, в этой осторожности с которой он двигался — было правильным. Он слушал её дыхание и двигался туда где оно менялось. Умный. — Кончаю, — предупредила она — и не успела договорить. Даже минуты не прошло. Она лежала несколько секунд — просто лежала и дышала. Потом оттолкнула его — легко — он упал на спину. Она нависла сверху. — Сейчас я отправлю тебя в рай. И села — без предупреждения, одним движением. Найт вскрикнул. Выгнулся. — Тихо, — сказала она. — Ты могла бы предупредить— — Могла бы. — Она начала двигать бёдрами — медленно, глубоко, с расстановкой. — Но не хотела. Его руки нашли её бёдра. Держались. — Давай, Найти, — она наклонилась к его уху. — Шлепни меня по заднице. — Я не… — он смутился. Она слышала это даже в голосе. — Найт. Он нашёл рукой ягодицу. Помедлил. Шлепнул — и она не ожидала что так сильно. Хороший звук. Очень хороший. Она закатила глаза. Он почувствовал её реакцию — и обхватил ягодицы ладонями, начал мять — уже увереннее, уже без смущения, и она двигалась над ним и думала что он учится быстро, очень быстро. — Ты так сильно хочешь меня? — выдохнула она. — Патриотка— — Не волнуйся. — Она наклонилась, прижалась губами к его виску. — Сегодня мы оба принадлежим друг другу. Она почувствовала как он напрягается — приближается — и прижала его бёдра к себе. — Кончай только в меня, — прошептала она. — Если вытащишь… Пауза. — Не прощу. Это было сказано тихо. Абсолютно серьёзно. Он не вытащил. Потом была тишина. Она лежала рядом с ним и смотрела в потолок и дышала. Он дышал рядом — часто, постепенно выравниваясь. За окном был город. Обычный день. Где-то камеры ждали её появления, маркетологи смотрели на цифры, Эдгар пил кофе. Здесь была тишина и его тёплое плечо рядом с её плечом. — Найт, — сказала она. — М? — С днём рождения меня. Он повернул голову — туда где было её дыхание. Улыбнулся. — С днём рождения тебя. Душ был коротким. Она не любила долго стоять под водой — привычка из лаборатории где время на всё было отмерено. Три минуты, не больше. Вышла, вытерлась, оделась. Застёжки, сапоги, плащ. Всё на своих местах. Безупречно. Найт сидел на диване — одетый, волосы ещё взлохмаченные, держал в руках контейнер который уже приготовил до пожара. Ждал. Она подошла. Взяла контейнер. Чмокнула его в щёку — коротко, небрежно, как будто так и надо. Повернулась к окну. — М-мы же ещё друзья? Голос был тихим. Чуть волнующимся. Она остановилась. Друзья. Посмотрела на него — на взлохмаченные волосы, на румянец который всё ещё не сошёл, на руки сложенные на коленях. Белёсые глаза смотрели чуть мимо неё. Ждал ответа по-настоящему — она слышала в голосе. Задумалась на секунду. — Да, — сказала она. — Мы всё ещё друзья. Только с привилегиями. — Пауза. — Но не зазнавайся. Это был один раз. Подарок. Она не видела его лица в этот момент — уже отворачивалась — но краем зрения поймала как он чуть выдыхает. Она подмигнула. Даже несмотря на то что он не видел. — Но если ты решишь что мы не друзья, — добавила она тише, — и бросишь меня одну. Перестанешь быть моим другом. Пауза. — Я тебя ни за что не прощу. Это было сказано спокойно. Почти мягко. Она вылетела в окно. Крыша соседнего здания была пустой и высокой — отсюда был виден его подъезд, его окна, полоска неба над его кварталом. Она опустилась. Сложила руки. Контейнер держала под мышкой. Наконец-то. Больше месяца. Она не считала специально — просто знала. Больше месяца корицы и аудиокниг и его голоса в наушниках и коротких прикосновений которые он не понимал правильно. И вот. Он был замечательным. Она это признавала спокойно, как признают факты. Замечательным и мягким и немного неловким и он учился быстро и слушал её дыхание чтобы понять что правильно — и это было… Она не стала искать слово. Давненько она так не наслаждалась. Солнце клонилось к западу. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда — не его, чужая. И тут — медленно, как холодная вода — пришла мысль. Друзья с привилегиями. Она сама это сказала. Своими словами. Один раз, подарок, друзья. Что если он решит что может найти себе девушку? Мысль была тихой. Почти вежливой. Патриотка смотрела на его окна. Что-то начало подниматься изнутри — медленно, снизу вверх, тёмное и горячее и совершенно не похожее на то что она обычно чувствовала. Не злость. Злость она знала — злость была быстрой и чистой и проходила когда источник устранялся. Это было другое. Он принадлежит только мне. Она сказала это себе. Твёрдо. Как факт. Если кто-то появится — неважно кто. Неважно откуда. Девушка, подруга, знакомая, коллега, случайная встреча на улице. Любая. Картинка сложилась сама — быстро, детально, с той точностью с которой она планировала операции. Она разорвёт её на части. Медленно. Без лишнего шума. Неважно кто это будет — гражданская, супергероиня, кто угодно. Это не имело значения. Её руки не дрогнут. Они никогда не дрожали. Найти только мой. Она смотрела на его окна и думала об этом спокойно. Без надрыва. Как думают о решённом вопросе. Будет верен только мне. Всегда. Ветер тронул прядь волос. Она убрала за ухо. А если придётся вдолбить это в голову — пусть будет так. Внизу его окно засветилось — он зажёг свет. Тихий жёлтый квадрат в сером фасаде. Она смотрела на этот квадрат. И где-то под всем этим — под тёмным и горячим и решённым — было что-то маленькое и тёплое которое она не умела называть и не собиралась учиться. Просто смотрела на его окно. Контейнер с едой был тёплым под мышкой. Мой, — подумала она в последний раз. И улетела. Это началось незаметно. Не в один день и не в один момент — постепенно, как трещина в стекле которая появляется от одного удара а расходится потом неделями. Она бы не смогла назвать точную дату. Просто в какой-то момент она поняла что думает о нём чаще чем о рейтингах. Это было первым признаком. Первая неделя после. Утро. Штаб. Обычная летучка. Маркетологи раскладывали графики — кривые вверх, цифры красивые, охват рос. Она смотрела на графики и думала о том что он сейчас делает. Читает, наверное. Или готовит. Или сидит у окна и слушает город — он говорил что различает звуки лучше чем большинство людей, что город звучит по-разному утром и вечером. — Патриотка? Она подняла взгляд. Маркетолог — молодой, в очках, всегда немного нервничал в её присутствии — смотрел на неё с выражением человека который не уверен повторять ли вопрос. — Что, — сказала она. — Я спросил — одобряете ли вы макет для декабрьской обложки? Она посмотрела на макет. Посмотрела снова. — Да, — сказала она. — Всё. Встала и вышла раньше чем кто-то успел сказать что встреча ещё не закончена. В коридоре остановилась. Достала телефон. Набрала его номер. Включила голосовое сообщение. — Что сегодня готовишь? Отправила. Убрала телефон. Пошла дальше с видом человека который сделал что-то совершенно незначительное. Ответ пришёл через четыре минуты — тоже голосовым. Она услышала как он диктует — спокойно, негромко, чуть улыбается по голосу. — Суп. Бабушкин рецепт, французский. Луковый. Приходи если хочешь. Она остановилась посреди коридора. Прослушала ещё раз. Что-то тёплое прошло от груди вниз — она не стала это анализировать. Просто убрала телефон и пошла дальше. До вечера оставалось шесть часов. Она считала. Вторая неделя. Рейтинги росли. Маркетологи были в восторге — хэштег СлепойиГероиня держался в топе уже третью неделю, фанатский контент множился, несколько крупных изданий написали аналитику про человеческую сторону Патриотки. Продажи мерча выросли на тридцать два процента. Она сидела на совещании и слушала эти цифры. Раньше цифры были кислородом. Она дышала ими — каждый процент, каждая позиция в рейтинге, каждая обложка была частью того что держало её в форме. Любовь публики. Единственная любовь которую она умела получать без последствий. Сейчас маркетолог говорил про тридцать два процента и она думала о том что луковый суп был лучшим из того что она ела за последние годы. О том что он подал его с тостами с сыром и объяснял что по-французски это называется так-то и так-то — она не запомнила название, запомнила только его голос когда он это говорил. Спокойный. Довольный собой немного — он всегда был доволен когда еда получалась хорошо, не хвастливо, просто тихо доволен. — Патриотка, — сказал Эдгар. Она посмотрела на него. — Вы улыбаетесь, — сказал он ровно. — Это хорошо. Оставайтесь в этом настроении на завтрашней фотосессии. Она убрала улыбку немедленно. — Я не улыбалась. — Конечно, — согласился Эдгар с интонацией которая не соглашалась. Третья неделя. Проблема появилась в среду. Она пришла к нему после миссии — стандартная работа, вооружённый захват, скучно — и позвонила в дверь. Ждала. Прислушалась. Внутри был голос. Женский. Она замерла у двери. Прислушалась сильнее — её слух позволял разбирать слова через две стены, через дверь это было тривиально. — …просто я подумала что могла бы зайти, раз уж мы договаривались на среду— — Да, конечно, — голос Найта, спокойный, приветливый. — Чай будешь? — С удовольствием. Слушай, ты что-то готовишь? Пахнет невероятно. — Курица. Садись, я сейчас. Патриотка стояла у двери. Её рука — та которая уже поднялась чтобы постучать — висела в воздухе. Кто. Она не знала этот голос. Молодой. Мягкий. Девушка — она слышала по тембру. И интонация была такой — чуть более тёплой чем нужно для просто знакомой. Чуть более близкой. Они договаривались на среду. Патриотка опустила руку. Постояла секунду. Развернулась и ушла. Влетела на крышу через квартал и стояла там двадцать три минуты — она считала — и слышала как они разговаривают, как она смеётся над чем-то что он сказал, как он наливает ей чай. Двадцать три минуты. Внутри поднималось что-то тёмное и горячее. Она стояла и сжимала кулаки и улыбалась в никуда — оскалом, не улыбкой — и думала о том кто эта девушка и откуда она взялась и что она делает в его квартире в его среду когда здесь должна была быть она. Я убью её, — подумала она спокойно. — Если она ещё раз придёт в среду — просто убью и никто не найдёт. Потом девушка ушла. Патриотка выждала ещё пять минут. Позвонила в дверь. — А, — сказал Найт когда открыл. — Я думал ты сегодня не придёшь. Заходи, курица ещё горячая. — Кто был? — спросила она. — Эм? — Он уже шёл на кухню. — А, Лена. Подруга. Мы в одной группе учились когда-то. Давно не виделись, решила зайти. — Лена, — повторила Патриотка. — Ага. Садись, я накладываю. Она села. Ела молча. Курица была отличной. Она почти не чувствовала вкуса. Лена. Имя есть. Остальное узнаю. Четвёртая неделя. Штаб. Звёздочка вошла в общий зал с кофе и телефоном и сразу направилась к дивану у окна — её обычное место. Патриотка сидела в кресле напротив и смотрела в никуда. — Доброе утро, — сказала Звёздочка с той искренностью которая раздражала при любых обстоятельствах. — Заткнись, — сказала Патриотка. Звёздочка остановилась. — Я просто— — Я. Сказала. Заткнись. — Патриотка не повысила голос — что было хуже чем если бы повысила. — Сядь. Пей своё дерьмо из бумажного стакана. Молчи. Это так сложно для твоей светлой головы или мне объяснить подоходчивее? Звёздочка смотрела на неё — с тем выражением которое Патриотка уже научилась узнавать и ненавидеть. Замечает. Она всегда слишком много замечает эта маленькая сука. — Ты в порядке? — В абсолютном, — сказала Патриотка. — И если ты ещё раз откроешь свой правильный рот с этим своим правильным вопросом — я вырву тебе язык и посмотрю насколько искренней ты будешь после. Мы поняли друг друга? Звёздочка замолчала. Села. Пила кофе с видом человека который принял решение держать мысли при себе. Умная. Пока что. А-Трейн появился в районе полудня — в хорошем настроении, что само по себе было раздражающим фактором. — Патриотка, слышал твой рейтинг опять вырос? — Он плюхнулся в кресло напротив с видом человека который считает что делает комплимент. — Народ тащится от вашей с Морганом истории. Кстати видел его вчера в кофейне на Пятой, он был с какой-то девчонкой, симпатичная такая, тёмненькая, смеялась над чем-то что он говорил— Патриотка посмотрела на него. А-Трейн замолчал на полуслове. — Повтори, — сказала она тихо. — Я просто… говорю что рейтинг— — Про девчонку. — Голос абсолютно ровный. — Повтори про девчонку. — Ну я просто видел его в кофейне, они сидели вместе, я не знаю кто она, может просто знакомая— — Тёмненькая. Симпатичная. — Она встала. Медленно. Очень медленно. — Значит ты сидел. И смотрел. На моего человека. На какую-то тёмненькую симпатичную которая смеялась. И решил мне об этом рассказать с таким лицом как будто делаешь одолжение, ты тупой самодовольный кусок дерьма. — Я думал ты захочешь— — Ты думал. — Она произнесла это слово как приговор. — А-Трейн, единственное что ты должен думать когда видишь Найта Моргана — это разворачиваться и уёбывать в противоположную сторону. Это единственная мысль доступная твоим куриным мозгам. Усвоил? Она подошла к нему вплотную. Наклонилась так что их лица оказались на одном уровне. — Если ты ещё раз посмотришь в его сторону, — сказала она тихо и внятно, — я сломаю тебе обе ноги, подожду пока срастутся, и сломаю снова. И буду повторять пока тебе не надоест иметь ноги. Мы поняли друг друга? А-Трейн смотрел на неё. Молчал. — Мы. Поняли. Друг друга? — по слогам. — Да, — сказал он. — Хорошо. С глаз долой. Быстро. Он ушёл быстро. Очень быстро. Гроза появилась после обеда. Патриотка стояла у окна и смотрела на город — думала о кофейне на Пятой, о тёмненькой симпатичной, о Лене которая приходила в среду и они договаривались заранее. — Патриотка. Она обернулась. Гроза стояла в дверях с нейтральным выражением лица. Умная девочка — научилась не показывать что думает. — Что. — Маркетологи просят на пять минут. Январская кампания. — Потом. — Они говорят что— — Гроза, — перебила она. — Ты была в кофейне на Пятой вчера? Пауза. — Нет, — сказала Гроза ровно. — Видела Найта с кем-нибудь в последнее время? Ещё пауза. Чуть длиннее. — Нет. Патриотка смотрела на неё долго. Изучающе. Гроза выдержала взгляд — молодец, многие не выдерживали. — Если увидишь, — сказала Патриотка тихо, — и не скажешь мне — я тебе оторву руки. Обе. По локоть. Прямо по живому, медленно, чтобы ты чувствовала каждую секунду. И скажу Эдгару что сама. Несчастный случай на тренировке. Он поверит. Он всегда верит когда я говорю спокойно. — Улыбка. С ямочками. — А я умею говорить спокойно. — Понятно, — сказала Гроза без интонации. — Маркетологи подождут. Иди. Гроза ушла. Мэв нашла её вечером на крыше. Патриотка сидела на краю и смотрела на огни города и думала о Лене и о тёмненькой симпатичной и о том что он такой доверчивый, такой открытый — её. Её. Только её. И эти лезут. Все лезут. Везде. — Ты следишь за ним, — сказала Мэв. Не вопрос. Констатация. Патриотка не обернулась. — Иди нахуй, Мэв. — Вероятно, — согласилась Мэв. — Но сначала скажу. — Она подошла к краю. Встала рядом. Смотрела на город. — Ты знаешь чем это заканчивается. Ты умная. Ты знаешь. — Я сказала иди нахуй или у тебя проблемы со слухом? — Он обычный человек, — продолжила Мэв ровно, будто не слышала. — Слепой. Добрый. Привык к одиночеству. Первый раз за долгое время у него появилось что-то что греет. И ты сейчас выстраиваешь вокруг него клетку из которой он не видит прутьев. Патриотка наконец обернулась. Медленно. — Мэв, — сказала она. — Ты лесбуха с личной жизнью в руинах, которая прячется от камер и делает вид что ей всё равно. Ты будешь учить меня как обращаться с людьми? Серьёзно? Ты? — Не обращаться, — сказала Мэв тихо. — Я говорю про него. Про то что с ним будет когда ты окончательно потеряешь контроль над этим. — Я не теряю контроль. — Ты только что угрожала А-Трейну сломать ноги за то что он его увидел в кофейне, — сказала Мэв. — Просто увидел. В публичном месте. Случайно. Тишина. — Если ты причинишь ему вред, — сказала Мэв тихо, — пусть даже не намеренно — ты этого не переживёшь. Не в том смысле что умрёшь. В другом. Патриотка смотрела на неё. — Убирайся, — сказала она. — Патриотка— — Убирайся, — повторила она. — Пока я добрая. Мэв посмотрела на неё ещё секунду. Потом ушла. Патриотка повернулась обратно к городу. Где-то там — три квартала к северу — его окно светилось жёлтым. Лена, — думала она. — Тёмненькая симпатичная. Кофейня на Пятой. Имена. Лица. Адреса. Всё можно узнать. Всё можно сделать тихо. Рейтинги между тем росли. Маркетологи слали радостные сообщения одно за другим — пятьдесят миллионов упоминаний, новый рекорд, фанаты требуют совместного появления, крупнейшие издания наперебой писали про самую человечную супергероиню десятилетия. Телефон вибрировал не переставая. Она не читала. Смотрела на жёлтый квадрат его окна. И думала. Мой, — в последний раз. Не как факт больше. Как предупреждение.