Ты принадлежишь мне!

Лена вышла в половине девятого. Патриотка видела её из-за угла — тёмные волосы, красный шарф, сумка через плечо. Шла быстро, по телефону, смеялась над чем-то. Беззаботная. Живая. Была у него два часа, — отметила Патриотка. — Два часа в среду и теперь ещё в пятницу. Уже закономерность. Она подождала пока Лена завернёт за угол. Подождала ещё тридцать секунд. Потом последовала за ней. Переулок был тихим. Она вернулась через четыре минуты. Поправила волосы. Осмотрела костюм — всё чисто, она умела работать аккуратно когда хотела. Сегодня хотела. Поднялась в небо. Город внизу жил своей жизнью — машины, огни, люди которые никуда не торопились. Она летела над всем этим и чувствовала то что чувствовала после хорошо сделанной работы. Правильно. Он мой, — думала она. — Был моим. Остался моим. Всё правильно. Ветер трепал волосы. Она улетела домой. Следующий день. Она пришла в обычное время. Позвонила в дверь. Ждала. Он открыл не сразу — дольше чем обычно. Она услышала его шаги ещё на подходе к двери — тяжелее чем всегда, без трости скользящие, как будто он двигался на автопилоте. Дверь открылась. Патриотка посмотрела на него. Он был бледным. Волосы не убраны. Свитер тот же что вчера — она знала этот свитер, тёмно-синий с вытянутым воротом. Значит не переодевался. Белёсые глаза смотрели мимо неё — как всегда — но в них было что-то такое что она не привыкла в них видеть. Он не улыбнулся. — Заходи, — сказал он тихо. Она зашла. В квартире пахло корицей как всегда — но сегодня не было запаха готовки. Плита холодная. На столе нетронутая кружка — чай, давно остывший. Он сел на диван. Просто сел — не предложил ей место, не пошёл на кухню, не взял книгу. Просто сел и сложил руки на коленях и молчал. Патриотка смотрела на него секунду. Потом села рядом. — Найт, — сказала она. — Лена умерла, — сказал он. Тихо. Ровно. Так говорят когда факт уже осел и стал частью реальности но всё ещё не укладывается в неё до конца. — Нашли сегодня утром. Позвонил её брат. Он… — Найт остановился. Пальцы на коленях сжались. — Он не знал что мы дружили. Не знал откуда у неё мой номер в телефоне. Просто обзванивал всех по списку контактов. Патриотка молчала. — Мы познакомились три года назад, — продолжил он. — На курсах. Она помогала мне с учебниками — переводила что нужно в аудио, просто так, никто не просил. — Пауза. — Хороший человек был. Был. Патриотка смотрела на его профиль. На то как он держит руки. На то как не плачет — сдерживает, она слышала по дыханию. Она придвинулась ближе. Обхватила его — рукой за плечи, притянула к себе, прижала его голову к своей груди. Он не сопротивлялся. Просто позволил. Прижался. Выдохнул — долго, неровно. Она гладила его по волосам — медленно, от лба к затылку, снова и снова. Он молчал. Она молчала. За окном был обычный день. Солнце. Голуби на подоконнике соседнего дома. Патриотка смотрела в окно и улыбалась. Не той улыбкой которую видели камеры. Не той которую она показывала на конференциях и фотосессиях. Другой — тихой, острой, глубоко довольной. Той которую она не показывала никому. Его волосы были мягкими под её ладонью. Мой, — думала она. — Видишь? Мой. Только мой. Так и будет. Он пошевелился. Поднял голову — не от неё, просто чуть. — Патриотка. — Я здесь. — Ты можешь… — Он остановился. Голос тихий, немного хриплый. — Ты можешь найти того кто это сделал? Пауза. — И сделать так чтобы он поплатился. Она смотрела в окно. Прижала его чуть крепче. — Да, Найт, — сказала она. Голос был тёплым. Искренним. Мягким. — Я найду этого подлеца. Он выдохнул — с облегчением, с доверием, с той открытостью которая была в нём всегда и которую она не умела называть правильным словом. — И отомщу за твою подругу. Она гладила его по волосам. Улыбалась в окно. Уже, — думала она. — Уже отомстила, Найти. Можешь не беспокоиться. Я всегда о тебе забочусь. Она вернулась домой поздно. Глубина дежурил у двери штаба — увидел её лицо и немедленно нашёл что-то очень важное в противоположном конце коридора. Умный. Научился читать её по походке — когда можно подойти а когда лучше стать частью мебели. Сейчас лучше было стать мебелью. Она прошла в свои апартаменты. Закрыла дверь. Щёлкнул замок. Тишина. Она не включала свет — не нужно, она видела в темноте достаточно хорошо. Просто стояла посреди комнаты и смотрела в никуда и чувствовала. Хорошо. Ей было хорошо. Она прислушалась к этому ощущению — изучающе, как изучают новый вкус. Не эйфория после миссии. Не удовольствие от аплодисментов толпы. Что-то другое — глубже, тише, более постоянное. Правильность. Вот как это называется, — поняла она. — Правильность. Она подошла к окну. Город внизу. Огни. Три квартала к северу — его окно тёмное, он уже спал наверное. Или лежал и слушал город. Или слушал аудиокнигу. Спи, Найти, — подумала она. — Всё хорошо. Я позаботилась. Она позаботилась. Мысль раскрылась медленно, как цветок — со всеми лепестками, со всеми деталями. Она не прятала её и не торопила. Просто дала быть. Лена была хорошим человеком — он так сказал. Помогала с учебниками. Три года знакомства. Смеялась над его словами в кофейне. Была, — поправила себя Патриотка. — Была хорошим человеком. И вот в чём была проблема — хорошие люди опасны. Хорошие люди с тёмными волосами и красными шарфами которые смеются над его словами и приходят по средам и пятницам и договариваются заранее — особенно опасны. Потому что он открытый. Потому что он добрый. Потому что он принимает людей такими какие они есть и не видит когда его используют. Она бы его использовала, — решила Патриотка. — Рано или поздно. Все используют. Это была не ложь. Это была правда в которую она верила — полностью, без оговорок, как верят в законы физики. Люди используют друг друга. Всегда. Это единственное что она знала о людях наверняка — из лаборатории, из Vought, из каждого человека который когда-либо смотрел на неё и видел не её а то что она может дать. Кроме него. Он не использовал. Он просто — был рядом. Готовил. Разговаривал. Гладил по голове когда она рассказывала про лабораторию и медсестру со сломанным позвоночником. Поднимался на цыпочки чтобы поцеловать её в щёку. Мой, — думала она. — Единственный кто мой по-настоящему. И она его защищала. Разве это не правильно — защищать то что твоё? Разве не в этом смысл силы — защищать. Она сильнейшая. Она защищает. Это логично. Это единственная логика которая имела смысл. Лена была угрозой. Угрозы устраняются. Всё правильно. Она легла на кровать. Смотрела в потолок. Думала о том как он прижался к ней сегодня — без сопротивления, без вопросов, просто позволил. Его волосы под её ладонью. Его дыхание выравнивается постепенно пока она гладит. Его голос когда он попросил — найди того кто это сделал и сделай так чтобы он поплатился. Она улыбнулась в темноту. Уже, Найти. Уже. Он доверял ей. Полностью, безоговорочно, с той открытостью которая была его природой — он не умел иначе, она это знала. Он видел в ней хорошего человека. Друга. Защитника. Он не ошибается, — подумала она. — Я и есть его защитник. Единственный настоящий. Она повернулась на бок. Закрыла глаза. И дала мыслям идти куда хотят — без контроля, без цензуры, в темноте своей спальни где никто не видел и не слышал. Тёмненькая симпатичная из кофейни, — вспомнила она. — А-Трейн видел их вместе. Смеялась над его словами. Имя она не знала. Пока. Пока, — повторила она себе. — Это временно. У неё были ресурсы. Vought имел доступ к камерам наблюдения по всему городу — она знала коды, знала как войти в систему без следов. Кофейня на Пятой. Дата. Время. Лицо на записи. Имя по базе данных. Элементарно. Она сделала это однажды с журналистом который слишком много знал — нашла его за три часа. С Леной было бы ещё проще если бы понадобилось. Не понадобилось — Лена сама пришла к нему домой, сама вышла в нужный момент, сама завернула за нужный угол. Удобно, — подумала Патриотка. — Почти как будто так и должно было быть. Может так и должно было быть. Может это было правильным порядком вещей — она защищает его, расчищает пространство вокруг него, убирает тех кто мог бы занять место которое принадлежит только ей. Не потому что злая. Потому что заботится. Разве мать не защищает ребёнка от всего что может причинить вред? Разве это не называется любовью? Любовь, — попробовала она слово. Оно было странным. Неудобным. Как одежда чужого размера. Она его отложила. Забота, — заменила она. — Я о нём забочусь. Это достаточно. Потолок был белым в темноте — она различала оттенки даже без света. Она думала о тёмненькой симпатичной. Потом о Звёздочке. Звёздочка смотрела на неё сегодня утром с тем выражением — замечает, всегда замечает, слишком много замечает. И она молодая, и она добрая, и у неё есть совесть которая мешает всем жить. Если она поймёт что происходит с Найтом — а она поймёт, рано или поздно поймёт — она попытается вмешаться. Это её природа. Она не умеет не вмешиваться. Придётся следить, — решила Патриотка спокойно. — За Звёздочкой. За Грозой — та умная, может сложить два и два раньше чем нужно. За А-Трейном — этот болтлив, может сказать Найту что-нибудь лишнее. За всеми кто рядом с ним. За всеми. Это не казалось ей чрезмерным. Это казалось ей логичным — как периметр безопасности, как охрана объекта. Она охраняла вещи поважнее. Она охраняла целые города. Охранять одного человека — это просто. Просто, — согласилась она сама с собой. Она думала о его друзьях — он упоминал, маленькая компания, давние знакомые, иногда зовут на групповые свидания. Она не видела их ещё. Не знала имён. Не знала лиц. Это нужно исправить, — решила она. Знать — значит контролировать. Контролировать — значит защищать. Всё логично. Всё правильно. Она просто хочет знать кто рядом с ним. Кто входит в его жизнь. Кто выходит. Кто остаётся. Никто, — ответила что-то внутри неё. — Кроме меня. Она не поспорила. Телефон лежал рядом на подушке. Она взяла его. Нашла его номер — не для голосового, просто смотрела на имя в контактах. Найт М. Она смотрела на это несколько секунд. Потом добавила в конце одну букву. Найти М. Убрала телефон. Закрыла глаза. И думала — спокойно, методично, с той же точностью с которой планировала операции — о тёмненькой симпатичной из кофейни. О камерах наблюдения. О базах данных. О том что у неё есть ресурсы и время и возможности которых нет ни у кого другого. О том что он попросил её найти того кто убил Лену. И я найду, — думала она с улыбкой которую никто не видел. — Обязательно найду. Буду искать очень долго. Буду рассказывать ему что слежу за делом. Буду приходить с обновлениями. Буду сидеть рядом пока он переживает. Буду рядом. Всегда буду рядом. Это было лучшее что она придумала за долгое время — она сама удивилась насколько элегантно. Его горе привязывало его к ней. Его доверие привязывало его к ней. Его просьба — найди и отомсти — привязывала его к ней. Каждая нить тонкая, каждая нить незаметная. Но нитей много. И она держала их все. Никто не помешает, — думала она засыпая. — Никто и никогда. Лена не помешала. Тёмненькая симпатичная не помешает. Никто из его друзей не помешает. Семёрка не помешает. Бутчер со своими ублюдками не помешает. Эдгар не помешает. Никто. Потому что он мой. Потому что я его. Потому что так правильно. Город за окном жил своей жизнью. Три квартала к северу его окно было тёмным — он спал. Она засыпала тоже. С улыбкой. С ямочками. Спокойной ночи, Найти, — подумала она последний раз. — Ты в безопасности. Я позаботилась. Я всегда буду заботиться. Всегда. Подвал пах сыростью, старым деревом и кофе который Хью варил уже третью кружку подряд потому что не знал чем занять руки. Бутчер сидел за столом и смотрел на распечатку. Фотография была нечёткой — камера наблюдения, угол неудобный — но достаточно чёткой чтобы разобрать. Патриотка идёт по тротуару. Рядом — парень. Тёмные волосы, белая трость, лёгкая хромота. Смотрит не на неё — просто идёт рядом. Она что-то говорит. Он улыбается. Бутчер смотрел на эту фотографию уже двадцать минут. — Значит так, — сказал он наконец. — Нет, — сказал Хью. Бутчер поднял взгляд. — Я ещё ничего не сказал. — Ты двадцать минут смотришь на фотографию слепого парня с тростью и у тебя такое лицо, — сказал Хью. — Я знаю что ты собираешься сказать. И ответ нет. — Хью— — Нет, Билли. — Хью поставил кружку. — Парень в чём виноват? Он вообще ничего не знает. Он просто… живёт. Готовит там, книжки слушает. Случайно познакомился с психопаткой в костюме и теперь весь интернет их шипперит. Это не его вина. — Его вина что он ей нужен, — сказал Бутчер. — Это вообще не вина. Бутчер встал. Прошёлся по подвалу — три шага туда, три обратно, потолок низкий, он едва не задевал головой лампу. — С той мандой не вышло, — сказал он. — Стилвелл — готова. Думал это её сломает. — Он остановился. — Не сломало. Она даже не моргнула. Убила её и пошла дальше как ни в чём не бывало. В подвале было тихо. — Эта сука убила мою жену, — сказал Бутчер. — Ребекка мертва. И я не угомонюсь пока не увижу на её блядской роже то же самое что было на моей когда я это узнал. — Пауза. — Отчаяние. Мне нужно её отчаяние. И этот слепошарый лошок — единственная зацепка которая у меня есть. Французик покачал головой. — Билли. — Голос мягкий но твёрдый. — Убить невинного человека — это не правильно. Даже для нас. Даже ради этого. — Он развёл руками. — Он не понимает во что вляпался. Он вообще не понимает кто она на самом деле. Если ты решишься на это — ты один. Я в этом цирке участвовать не буду. Совсем. — Трус. — Нет, — сказал Французик спокойно. — Просто у меня есть черта которую я не перехожу. Невинные люди — за этой чертой. Кимико что-то сказала — быстро, руками, с выражением лица которое не оставляло сомнений в интонации. Французик посмотрел на неё. Потом посмотрел снова. — Кимико говорит… — начал он. — Что она говорит? — спросил Хью. — Я… не уверен что правильно понял, — сказал Французик. — Но кажется она говорит что если Бутчер тронет этого парня то она тронет Бутчера. И что слепой человек с тростью это ниже любого дна которое она видела. А она видела многое. Кимико кивнула. Выразительно. Бутчер посмотрел на неё. Потом на Французика. Потом на Хью. — Бараны трусливые, — сказал он без особой злости. — Это всего один человек. Нахуй никому не всравшийся. Кроме неё. Именно поэтому он и нужен. — Билли. Это был ММ. Он сидел в углу всё это время — молчал, слушал, смотрел на свои руки. Теперь поднял взгляд. — Что, — сказал Бутчер. — Прежде чем зря тратить взрывчатку, — сказал ММ ровно, — проверь хотя бы. Он действительно важен для неё. По-настоящему важен. Или тебе просто нужен повод взорвать обычного человека потому что больше нечем ударить. Тишина. Бутчер смотрел на него. — Потому что, — продолжил ММ тем же ровным голосом, — если это просто повод — то ты не лучше неё. И ты это знаешь. И именно поэтому ты двадцать минут смотришь на фотографию и молчишь вместо того чтобы уже что-то делать. Подвал был тихим. Лампа под потолком чуть покачивалась от сквозняка. Хью смотрел на Бутчера. Французик смотрел на Бутчера. Кимико смотрела на Бутчера. ММ смотрел на Бутчера. Бутчер смотрел на фотографию. Парень с тростью улыбался на нечёткой распечатке — не в камеру, просто так, потому что что-то сказали смешное. Улыбка была хорошей. Открытой. Бутчер убрал фотографию лицом вниз. — Узнайте про него всё, — сказал он наконец. — Сначала узнайте. Потом решим. — Билли— — начал Хью. — Я сказал узнайте, — перебил Бутчер. — Не тронем. Пока. Просто узнайте насколько он ей важен. Если важен — посмотрим. Если нет — забудем. Он взял куртку. — Мне нужно воздуха. Вышел. Дверь закрылась. Хью смотрел на дверь секунду. Потом на ММ. — Он не остановится, — сказал Хью тихо. — Знаю, — сказал ММ. — Этот парень ни в чём не виноват. — Знаю. — Тогда что мы делаем? ММ помолчал. — Узнаём про него всё, — сказал он. — Как Билли сказал. — Пауза. — Только с другой целью. Хью посмотрел на него. — Если Патриотка действительно к нему привязана — он в опасности с обеих сторон, — сказал ММ. — От неё. И от нас. Кто-то должен об этом думать. Французик медленно кивнул. Кимико что-то сказала — коротко, одним жестом. — Она говорит да, — перевёл Французик. Хью посмотрел на фотографию которую Бутчер оставил лицом вниз на столе. Перевернул её. Парень с тростью улыбался. — Чёрт, — сказал Хью тихо. Некрофил нашёлся быстро. Она не искала специально — просто подняла базы данных Vought, отдел по работе с нежелательными элементами, несколько минут просмотра. Там всегда были такие — люди которых никто не хватится, с историей которая делала их удобными козлами отпущения. Этот подходил идеально. Судимости. Адрес рядом с нужным районом. Никаких родственников которые стали бы задавать вопросы. Она расправилась с ним быстро — без удовольствия, просто работа — и позвонила в нужный отдел Vought. — Нашла убийцу девушки Моргана. Адрес скину. Пресса получит подтверждение сегодня вечером. Пауза на том конце. — Э… какой девушки Моргана? — Лена. Фамилию узнайте сами. Я всё сказала. Она отключилась. Vought умел закрывать дела красиво — это был один из немногих их талантов который она ценила. К утру история была готова, упакована, подтверждена с нужных сторон. Убийца найден. Дело закрыто. Патриотка лично занималась расследованием. Рейтинги поползли вверх ещё на несколько пунктов. Маркетологи прислали восторженное сообщение. Она не читала. Она красилась долго. Не потому что долго делала макияж — макияж был готов за восемь минут, она умела быстро. Просто стояла перед зеркалом после и смотрела на себя. Подводка точная. Губы чуть ярче обычного. Скулы. Ресницы. Всё безупречно. Она надела другое бельё — не то которое носила обычно. Кружево, тонкое, почти ничего. Потом костюм поверх. Посмотрела на себя в зеркало ещё раз. Он не увидит, — сказала она себе. И тут же — неважно. Она знала. Это было достаточно. Дверь открылась на третий стук. Найт стоял в проёме — домашний свитер, без трости, волосы убраны назад. Она посмотрела на его лицо сразу — и увидела. Глаза чуть покрасневшие. Веки припухшие. — Ты плакал? — спросила она прямо. Он шмыгнул носом. Слегка отвернулся — рефлекторно, как будто можно было спрятаться. — Просто… жалко Лену, — сказал он тихо. — Глупо наверное. Она уже… Патриотка смотрела на него. Внутри что-то сжалось — резко, неприятно. Не от его горя. От причины его горя. Как он смеет. Мысль пришла тихо и острая. Как он смеет думать о ней. Сейчас. Когда у него есть я — живая, настоящая, стоит прямо перед ним, накрашенная, в кружеве под костюмом, пришла к нему специально. Я здесь. Я всегда здесь. А он плачет о какой-то шлюхе которой больше нет. Она промолчала. Проглотила это — вниз, глубже, туда где прятала всё что нельзя было показывать. Улыбнулась. — Войти можно? — Да, конечно. — Он посторонился. — Заходи. Она вошла. Огляделась — квартира тихая, на столе нетронутая тарелка, он не ел сегодня похоже. Непорядок. — У меня для тебя новость, — сказала она. Он обернулся — туда где слышал её голос. — Я нашла убийцу Лены. Пауза. Что-то в его лице изменилось — медленно, как свет меняется когда уходит туча. Напряжение которое она не замечала пока оно было — отпустило. Плечи опустились. Он выдохнул. — Ты нашла его, — сказал он. — Нашла. — Она смотрела на его лицо. — Он больше никому не причинит вреда. Найт молчал секунду. Потом улыбнулся — добро, тихо, с той открытостью которая была его природой. — Спасибо, Патриотка. Спасибо. Два слова. Простые. Она слышала спасибо тысячи раз — от толпы, от журналистов, от людей которых спасала на камеру. Это всегда было правильным звуком, нужным, тем на который она работала. Сейчас было другое. Сейчас это были его два слова и они весили больше чем пятьдесят миллионов упоминаний в хэштеге. Она смотрела на его улыбку ещё секунду. Потом он повернулся к холодильнику. — Я как раз хотел— Она подошла быстро — два шага — и прижала его к стене. Не грубо. Просто — прижала. Ладонь плоско легла на стену рядом с его головой, другая рука нашла его подбородок. Приподняла — медленно, властно, по-королевски, именно так как она умела делать вещи когда хотела чтобы не было сомнений кто здесь главный. Он замер. — А как насчёт моей награды? — спросила она тихо. — Я… — он моргнул. — Я как раз хотел дать тебе тортик. Он в холодильнике, я вчера ещё— Она надула губы. Наклонилась к его уху — медленно, так чтобы он чувствовал её дыхание раньше чем услышал голос. — Тортик не хочу. Она почувствовала как он набирает воздух чтобы спросить — что тогда — и не дала. Поцеловала его. Не мягко — жадно, требовательно, в засос, прижимая к стене всем телом так чтобы некуда было деться. Рука нашла его бёдра, потом ниже, схватила, удержала. Он мыкнул — удивлённо — попытался рефлекторно отстраниться и не смог. Не смей, — думала она. — Не смей уходить. Не смей думать о ней. Не смей думать ни о ком кроме меня. Смотри на меня. Чувствуй меня. Я здесь. Я живая. Я твоя. Ты мой. Она целовала его и думала это — не словами, глубже, на том уровне где слов не было, только горячее и тёмное и абсолютно уверенное в своей правоте. Он перестал пытаться отстраниться. Руки его нашли её плечи — держались. Не отталкивал. Просто держался. Вот так, — думала она. — Вот правильно. Она отстранилась наконец — не потому что хотела, просто позволила им обоим выдохнуть. Смотрела на него — губы припухшие, дыхание сбитое, румянец на щеках. Красивый, — подумала она просто. Без оговорок. — Патриотка, — сказал он. Голос чуть хриплый. — Что? — Ты… — Он помолчал. — Ты всегда такая… внезапная. — Привыкай, — сказала она. И улыбнулась — с ямочками, настоящей улыбкой. Он только мой, — думала она. — Будет только моим. Вечно. И если придётся вдолбить ему это в голову — вдолблю. Терпеливо. Методично. Столько раз сколько нужно. Пока не останется места ни для кого другого. За окном был обычный день. Тортик в холодильнике никто так и не достал.