Ты принадлежишь мне!

Кабинет Эдгара пах деньгами. Не метафорически — буквально. Дорогой древесиной, кожей кресел, каким-то затхлым запахом власти которая никуда не торопится потому что знает что никуда не денется. Патриотка стояла посреди всего этого великолепия и чувствовала как раздражение поднимается откуда-то из-под рёбер — медленно, методично, как вода прибывает в подвале. Эдгар сидел за столом и смотрел на неё. Именно смотрел — не с восхищением, не со страхом, не с той смесью того и другого к которой она привыкла за годы. Просто смотрел. Как смотрят на статью в балансовом отчёте. Как смотрят на погоду за окном. С полным и абсолютным безразличием человека который знает что стол между ними стоит дороже чем большинство людей зарабатывает за год — и это его устраивает. Патриотка выдохнула. — Да хули тебе не понятно, — сказала она, и в голосе была только усталость от необходимости объяснять очевидное. — Я просто сказала что хочу сменить стиль костюма. Это не конец света. Это ткань. Эдгар сложил руки на столе. Медленно. С тем спокойствием которое бывает только у людей которым нечего бояться — или у людей которые настолько хорошо умеют прятать страх что он давно перестал мешать жить. — Нет, — сказал он. Одно слово. Без интонации. Как ставят точку в конце предложения. — Патриотка, — продолжил он, и голос был ровным как поверхность того самого стола, — ты понимаешь сколько это стоит? Не в абстрактном смысле. Конкретно. Рекламные кампании — четыре активных контракта, два в производстве. Фильм — третий акт, полтора месяца до финального монтажа, там твой костюм в каждой сцене. Игра — она в разработке уже восемнадцать месяцев, модели персонажа утверждены год назад. Комиксы — шесть арков вперёд расписаны. Мерч — только за прошлый квартал восемьдесят семь миллионов только на фигурках. — Он сделал паузу. — И всё это ты хочешь переделать. Ради чего? — Белый и зелёный, — сказала Патриотка. — Белый и зелёный, — повторил он с той же интонацией. — Как у Звёздочки. Как у Глубины. У тебя красный, синий, белый — национальные цвета, символ, бренд. Ты не просто супергероиня, ты Патриотка. В этих цветах есть смысл. В белом и зелёном — нет. Ни нарратива, ни истории, ни маркетинговой логики. Патриотка стиснула зубы. Она не собиралась ему объяснять. Никогда. Потому что объяснение звучало бы следующим образом: есть один человек, он плохо видит, почти не видит вообще, белый и зелёный он различает лучше всего, и мне хочется чтобы когда она — я — стою рядом с ним, он хотя бы видел что-то кроме размытого силуэта. Это звучало бы как бред. Это было бредом. Патриотка это знала — знала холодно и методично той частью головы которая всегда оставалась трезвой даже когда всё остальное летело к чёртовой матери. И тем не менее. Три недели назад он сидел за кухонным столом и держал кружку двумя руками — она слегка остыла пока он её искал, минуты три, тихо и без суеты, пальцы шли по краю столешницы — и она смотрела на него и думала: он не видит меня нормально. Не просто не видит кто она такая без костюма и публики. Буквально. Физически. Её костюм для него — красно-синее пятно. Силуэт. Форма без цвета. Это было… неправильно. Не в том смысле что задевало её самолюбие — хотя задевало, конечно, потому что она привыкла что её видят, что смотрят и не могут оторваться, что даже профессиональные журналисты теряют нить вопроса когда она входит в комнату. Нет. Это было неправильно в другом смысле. В том смысле что ему не нужно было её не видеть. Ему хватало и того что было — голоса, запаха, присутствия — но ей хотелось чтобы он видел больше. Она и сама не стала бы формулировать зачем. — Слушай, — сказала она, и в голосе появилось что-то нехорошее — тихое, мягкое, как натяжение троса перед тем как он лопается, — я тебе объясню по-другому. Если я скажу что хочу новый костюм, ты что — скажешь мне нет? — Уже сказал, — ответил Эдгар. — Ты понимаешь что я могу войти в это здание через крышу, — произнесла она медленно, с расстановкой, — снести несущую стену, взять тебя за шкирку и выбросить в окно? И потом сказать что ты сам прыгнул. — Понимаю, — сказал Эдгар. — И ты понимаешь что тогда тебе придётся самой разбираться с семью активными судебными исками, налоговой проверкой которую я лично инициировал три месяца назад и положил под сукно в качестве страховки, и контрактом с Министерством обороны который содержит пункт о личной ответственности в случае смерти действующего CEO. — Пауза. — Ты хорошо читаешь мелкий шрифт? Патриотка посмотрела на него. Долго. Он выдержал взгляд. Как всегда. Эдгар был единственным человеком в её жизни — помимо одного тощего идиота с белёсыми глазами и вечно растрёпанными волосами — которого её взгляд не брал вообще. По разным причинам, правда. Найт не видел взгляда. Эдгар видел — и ему было всё равно. — Белый и зелёный, — повторила она тихо, уже зная что это бесполезно. — Нет. — Хотя бы детали. Вставки. Небольшие. — Нет. — Одна линия на плече. — Патриотка. — Да иди ты нахуй, — сказала она. Не с яростью. Почти устало. Развернулась, плащ качнулся за ней как живой, каблуки костюма — тихий чёткий звук по мраморному полу — и она пошла к двери, прямая как всегда, плечи назад, подбородок ровно, как будто не она только что просила поменять цвет ткани ради человека который даже не знает что она об этом думала. Дверь она не хлопнула. Хлопать дверями — это для людей которым нечем больше произвести впечатление. Коридор снаружи был длинным и пустым — сотрудники Vought научились интуитивно определять когда Патриотка выходит из кабинета Эдгара и обнаруживать срочные дела в противоположном конце здания. Инстинкт самосохранения — великая вещь. Она шла и не думала ни о чём. Или думала — просто не хотела называть это думать. Вспоминала как он однажды сказал — спокойно, без жалости к себе, просто как факт — что различает основные цвета только при очень ярком освещении, а в обычной жизни мир для него это градиент серого и размытые пятна там где должны быть чёткие границы. Белый он видит. Зелёный — немного. Красный — почти нет, просто тёмное пятно. Синий — сливается с серым. Она тогда ничего не сказала. Продолжала есть — он сделал что-то с курицей и лимоном, простое и невероятно вкусное — и молчала. Потом спросила про что-то другое. Он ответил. Разговор пошёл дальше. Но она запомнила. Потому что Патриотка всегда запоминала то что могло пригодиться. Белый и зелёный, — думала она сейчас, проходя мимо стеклянных стен переговорных, мимо очередного постера с собственным лицом — идеальное, без единого изъяна, смотрит поверх горизонта, вперёд и вверх, к светлому будущему, — чтобы он хотя бы видел что я рядом. Она остановилась. Посмотрела на постер. Потом пошла дальше. До вечера оставалось четыре часа. Он сказал что сегодня делает что-то с рыбой — японский рецепт, бабкин, она слышала запись голосового которое он прислал утром, коротенькое, три секунды: «сегодня рыба, если придёшь — к семи». Не приглашение. Констатация. Как будто само собой разумелось что она может прийти или не прийти и оба варианта одинаково нормальны. Патриотка поймала себя на том что считает оставшиеся часы. Это было… неважно что это было. Она нашла пустую лестничную клетку, толкнула дверь, встала у узкого окна и достала телефон. Смотрела на его имя в контактах. Найти М. Буква которую она добавила — маленькая, незначительная, никто кроме неё не знал что она там. Его имя было Найт. Найти — это была её версия. Внутренняя. Та которую она нигде не произносила вслух — почти нигде — потому что не собиралась объяснять откуда она взялась. Пальцем провела по экрану. К семи, — написала она. Стёрла. Не умеет писать текст — голосовые. Подняла телефон. Нажала запись. — К семи, — сказала она вслух. Получилось ровно. Нейтрально. Ни тепла ни холода — просто информация. Отправила. Убрала телефон. За окном был город — миллионы людей, хэштеги, рейтинги, сорок три активных рекламных кампании, фильм в монтаже, игра в разработке, восемьдесят семь миллионов на фигурках только за последний квартал. Красный, синий, белый. Бренд. Она посмотрела вниз — на собственный костюм, на эти цвета которые знала наизусть уже столько лет что они казались частью кожи — и подумала что Эдгар прав. Конечно прав. Он всегда прав в том что касается бизнеса. Менять ничего не нужно. Никакого смысла. Никакой логики. Телефон завибрировал. Голосовое. Три секунды. Она нажала воспроизведение. — Хорошо, — сказал его голос. Тихий. Ровный. С той спокойной теплотой к которой она так и не смогла привыкнуть — не потому что не хотела, а потому что не понимала как к ней привыкать. — Сделаю на двоих. На двоих. Патриотка убрала телефон обратно в карман и посмотрела в окно. За стеклом был её город. Её люди. Её имя на каждом втором билборде. И где-то в трёх кварталах к северу — маленькая квартира пахнущая специями и чем-то тёплым, и человек который делает рыбу по бабкиному рецепту и говорит на двоих таким голосом как будто это самое обычное дело в мире. Красный, синий, белый, — думала она. Никакого белого и зелёного. Ладно. Она развернулась и пошла обратно в коридор — прямая, плечи назад, подбородок ровно — и позволила себе ровно одну мысль прежде чем снова стать Патриоткой которой нет дела ни до каких цветов. Может хотя бы подсветка. Маленькая. На перчатках. Потом — нет. Эдгар скажет нет. Она это знала. Она всё равно спросит. Патриотка стояла перед зеркалом в раздевалке штаба и смотрела на своё отражение с тем выражением которое посторонний человек мог бы принять за сосредоточенность. На самом деле она просто красила губы и думала о том что это совершенно бессмысленно. Найти всё равно не увидит. Кисточка прошлась по нижней губе — ровно, привычно, рука не дрогнула. Цвет был тёмно-красным, почти бордовым, тем самым который она надевала в особые дни. Не потому что планировала особый день. Просто потому что… Потому что она помнила как он неловко морщился и тёр щёку после того как она его целовала. Пальцы находили помаду — тёплую, чуть смазанную — и он смотрел куда-то мимо с тем растерянным видом который бывает у людей застигнутых врасплох собственным смущением. Тёр. Не стирал до конца — всегда оставался след, розоватый, едва заметный. Патриотка в зеркале усмехнулась собственному отражению. — Совсем стыд потеряла? Голос Грозы. Лёгкий, насмешливый, с той интонацией которую умные люди придерживают при разговоре с очень опасными существами — чуть вверх, чуть игриво, с готовностью немедленно переключиться на нейтральный тон если нужно. Гроза была умной. Патриотка это признавала — скрипя зубами, но признавала. Она не обернулась. Продолжала красить губы. — Наряжаешься как шлюшка, — продолжила Гроза, прислонившись к дверному косяку, — да ещё и для слепого пацана. Это даже не иронично, это уже просто… — Пошла нахуй, Гроза. Спокойно. Без интонации. Патриотка убрала кисточку, взяла тушь. — Слетай в лес, — добавила она, — подрочи деревом как дилдо. Может тогда отъебёшься и займёшься чем-нибудь полезным. Гроза хмыкнула — не обиженно, скорее с удовольствием человека который именно этого и ждал. — Ты мне должна, — сказала она. Патриотка остановила руку с тушью. Молчание было секундным. Почти незаметным. — И что ты хочешь, — произнесла она ровно. — Того же что и ты. — Гроза выпрямилась, скрестила руки. — Любви публики. Я слышала планируется новый фильм — про команду супергероев, большой бюджет, летний релиз. Главная женская роль пока не занята. Патриотка опустила тушь на полку. Повернулась. Посмотрела на Грозу — долго, методично, с тем взглядом который заставлял людей вспоминать о неотложных делах в другом конце города. Гроза выдержала. Почти без усилий — только чуть напряглись плечи, чуть поднялся подбородок. Умная, — подумала Патриотка. Напуганная, но умная. Умеет не показывать страх. Это ценное качество. Потом она засмеялась. Не тем смехом который она использовала на публике — отработанным, красивым, с нужной долей тепла. Нет, настоящим — коротким, почти удивлённым, потому что запрос оказался настолько меньше того на что она была готова что это было почти смешно. — И всё? — спросила она. — Всё, — подтвердила Гроза. — Да забирай, сучка. — Патриотка снова повернулась к зеркалу. — С меня пока фильмов хватит. За спиной была тишина — потом тихий выдох, почти неслышимый. Облегчение. Гроза умела его прятать, но не идеально. — Приятного вечера, — сказала Гроза. — Закрой дверь, — ответила Патриотка. Дверь закрылась. Патриотка посмотрела на себя в зеркало — подводка точная, скулы, губы тёмно-красные — и подумала что Гроза была права в одном. Смысла в макияже не было. Никакого практического смысла. Найти не увидит ни тушь ни помаду ни то как плащ костюма лежит на плечах чуть иначе чем она обычно его носит. Он услышит её голос. Почувствует запах. Определит присутствие. Этого ему хватит. А ей — ей хватало того момента когда его пальцы находили её щёку и он морщился и тёр, и оставался след, и он не знал что оставался след, и это было её тайное маленькое удовольствие которое она не собиралась ни с кем делить. Патриотка поправила помаду в уголке губы. Вышла. Она сделала круг над его кварталом. Просто так. Проверяла ветер — говорила себе что проверяла ветер. С высоты в двести метров его дом был маленьким жёлтым квадратом в сетке улиц, окно светилось, значит он дома, значит готовит, значит всё в порядке. Она прошлась взглядом по улице — методично, квартал за кварталом — и только убедившись что поблизости нет никаких тёмноволосых симпатичных девушек с телефонами и намерениями, начала снижаться. Никакой шлюхи рядом не было. Хорошо. Она приземлилась в переулке, поправила плащ, прокашлялась. Потом — секунду помедлила — и опустила взгляд. Аккуратно, двумя ладонями, поправила грудь под костюмом. Не для красоты — ну, не только для красоты — а потому что если вечер сложится так как она не исключала что он сложится, то хотелось чтобы всё было на месте и чтобы его руки нашли именно то что должны найти, а не боролись с неудобно легшей тканью. Практическая логика. Совершенно практическая. Она вышла из переулка и постучала в дверь. Он открыл быстро — значит был рядом, значит слышал шаги ещё на лестнице. Найт стоял в дверях в сером свитере с чуть вытянутым воротом, волосы растрёпаны с правой стороны — привычка, он всегда трогал волосы правой рукой когда думал — и улыбался. Просто улыбался, без причины, без повода, потому что услышал шаги и понял кто пришёл и этого было достаточно. У Патриотки что-то сжалось где-то между рёбрами. Она проигнорировала это. — Привет, — сказала она. — Ты что-то говорил сегодня про рыбу. — Привет. — Он посторонился, пропуская её. — Заходи, как раз почти готово. Она вошла — и сразу накрыло запахом. Что-то с имбирём, с соевым, с чем-то тонким и почти цветочным что она не могла опознать. Тепло. Тихо. Маленькая лампа на кухне жёлтая, уютная, книга лежит на подлокотнике дивана раскрытой страницами вниз — он читал по Брайлю, пальцы знали где остановились. — Не знаю откуда у моей бабки-француженки японский рецепт, — сказал Найт, уже у плиты, движения уверенные — каждая вещь на своём месте, рука находила нужное не глядя, — но ничего. Я даже рад. Хорошее блюдо. — Пахнет хорошо, — призналась Патриотка. — Поужинаешь здесь или возьмёшь с собой? Она остановилась. Посмотрела на его спину — прямую, тощую, свитер чуть великоват в плечах — и надула губы с тем выражением которое на публике она никогда себе не позволяла. — Вот ещё, — сказала она. — В десять я и так уже заберу с собой. Могу я хоть вечер провести в нормальной домашней обстановке, или ты меня выгонишь? Найт тихо хихикнул — смущённо, чуть удивлённо, как будто каждый раз заново обнаруживал что она умеет говорить именно так. — Конечно нет, — сказал он. — Садись. Патриотка отвернулась к окну. Стиснула колени. Потому что этот смех — короткий, тихий, немного растерянный — делал с ней что-то совершенно недопустимое. Внизу живота поселилось тёплое тяжёлое ощущение которое она хорошо знала и которое сейчас было крайне неуместно. Нельзя. Нельзя потому что если она начнёт — она не остановится в нужный момент, она никогда не останавливается в нужный момент когда дело касается его, — и тогда он напугается или обидится или что-нибудь ещё, и тогда он перестанет открывать дверь вот так, сразу, с улыбкой без причины. Этого она не допустит. Села за стол. Сложила руки. Вела себя прилично. — Можно спросить? — сказал Найт, накладывая ей. — Спрашивай. — Ты всегда только в костюме? — Он повернулся с тарелкой, нашёл стол, поставил точно. — Я имею в виду — другой одежды нет совсем? Патриотка хмыкнула — с лёгким высокомерием, которое само собой выходило когда тема казалась очевидной. — Это удобно, — сказала она. — Зачем мне какая-то ерунда если есть нормальная одежда. — Она взяла вилку. — А что? — Да я… — Найт вернулся к плите, помолчал секунду. — Попросил друга сделать платье. Летнее. Ну, просто примерно описал… решил что может понравится. — Пауза. Он тронул что-то на полке, нашёл, взял свою тарелку. — Раз не надо — отдам семье. Тётке какой-нибудь на день рождения подарят. Патриотка застыла с вилкой на полпути. — Тётке. — Ну да. — Он сел. — Им понравится, наверное. — Оно уже здесь? — Да, на полке в прихожей лежит, в пакете. Она опустила вилку. Посмотрела в тарелку. Рыба была красивой — тонко нарезанная, с соусом, с чем-то зелёным сверху, аккуратно, как в ресторане. — Ладно, — сказала она. — Поем и примерю. Вдруг понравится. Найт ничего не ответил. Только уголок губ чуть дёрнулся. Она решила что не заметила. Рыба была хорошей. Это было мягко сказано — рыба была одним из лучших вещей которые она ела в жизни, и она ела в жизни много всего. Соус был тонким, чуть сладким, с глубиной которую она не могла разобрать по составляющим — просто знала что хочет ещё. Он сидел напротив и ел молча, иногда что-то спрашивал — она отвечала — и это было привычно и тепло и совершенно невыносимо в том смысле что она не понимала когда именно это стало привычным. Она съела всё. — Платье, — сказала она, вставая. Найт встал тоже — нашёл пакет в прихожей, протянул ей. Руки точные, привычные, без лишних движений. Она развернула ткань. Зелёное. Тёмно-зелёное, летнее, лёгкое — с тонкими бретельками и юбкой которая, судя по всему, должна была падать куда-то до колена. Простое. Без лишних деталей. Красивое той спокойной красотой которая не кричит о себе. Патриотка смотрела на него секунду дольше чем собиралась. Он описал её другу. Примерно описал. Значит думал о том какого она размера, какие у неё плечи, какой силуэт. Думал достаточно чтобы описать. Достаточно точно чтобы его друг сделал это. Тёплое тяжёлое ощущение вернулось и никуда уходить не собиралось. — Отвернись, — сказала она. — Я не… — Отвернись, Найт. — Я слепой, — сказал он с совершенно невозмутимым видом. — Я не вижу. — Отвернись. Он отвернулся — терпеливо, без спора — и встал лицом к стене. Руки в карманах. Терпеливый как всегда. Патриотка сняла костюм. Тишина была странной. Она слышала как ткань костюма падает на спинку кресла — тихий тяжёлый звук — и понимала что он тоже слышит. Слышит каждое движение. Знает что она сейчас стоит посреди его гостиной в одних пэстисах и чёрном кружеве. Не видит — но знает. Она натянула платье. Ткань легла мягко, прохладно, непривычно — она давно не помнила когда в последний раз надевала что-то кроме костюма. Поправила бретельки. Опустила взгляд. Потом — зеркало. В прихожей было маленькое зеркало, она нашла его взглядом и посмотрела. Красавица. Как всегда — но иначе. Без плаща, без плеч костюма, без того образа к которому она привыкла настолько что иногда забывала что под ним есть кто-то ещё. Просто женщина в зелёном платье. Талия. Бёдра. Плечи. Грудь платье не ожидало. Ткань натянулась — не неприлично, не вульгарно, но плотно, с той обтягивающей плотностью которая делала силуэт очень выразительным. Выразительнее чем обычно. Даже выразительнее чем в костюме. Патриотка посмотрела на это. Подумала. — Можешь повернуться, — сказала она. Найт повернулся. Стоял и смотрел примерно в её сторону — чуть левее, как обычно, он ориентировался по голосу — с вежливым выражением человека который ждёт вердикта. — Ну и как тебе? — спросил он. — В целом неплохо, — сказала она. — Правда в груди немного жмёт. — Жмёт? — Найт чуть нахмурился. — Я неправильно описал размер, наверное, прости. Насколько сильно? — Вот настолько, — сказала Патриотка. И шагнула к нему. И ткнула его лицом в грудь. Не жестоко — просто. Мягко взяла его за плечи, чуть притянула, и его лицо оказалось именно там где она хотела. Одну секунду. Две. Найт издал звук. Что-то среднее между мм и ой — совершенно задушенное, совершенно растерянное. Уши у него стали красными немедленно — она видела это даже сбоку. Он не отстранился — просто замер, как замирает человек который не знает какое движение будет правильным и поэтому не делает никакого. Патриотка отпустила его плечи. Отступила на шаг. Посмотрела на его лицо — красное, смущённое, с тем потерянным выражением которое она нашла для себя совершенно невыносимо прекрасным, — и почувствовала как что-то внутри разворачивается медленно и довольно, как кошка на солнце. Она обожала это. Обожала — вот именно это слово, точное, правильное, хотя она никогда не произнесла бы его вслух. Как он смущается. Как краснеет. Как не знает куда девать руки. Как стоит и молчит и уши у него цвета её помады. — Примерно вот настолько жмёт, — повторила она спокойно. — Я… понял, — сказал Найт. Голос был ровным. Почти. — Прости. Я скажу другу, он исправит. — Не надо. — Не надо? — Мне нравится, — сказала она. — Оставь как есть. Найт моргнул. Потом медленно — очень медленно — кивнул. Повернулся к кухне. Нашёл стол. Взял чашку. Уши всё ещё были красными. Патриотка смотрела на его спину и думала что зелёный цвет ей идёт. Что это хорошее платье. Что он потратил время на то чтобы описать её кому-то — примерно, со своих слов, без возможности увидеть — и от этого что-то внутри было тёплым и острым одновременно, как ожог от горячего чая. — Чай будешь? — спросил он. — Кофе, — сказала она. — Если есть. — Есть. Она села на диван. Подтянула юбку. Зелёная ткань легла на колени — непривычно, мягко. За окном темнело. В десять она заберёт контейнер и улетит. Сейчас было семь пятнадцать. Патриотка откинулась на спинку дивана, закрыла глаза на секунду, и позволила себе просто быть здесь — в маленькой тёплой квартире пахнущей имбирём и соевым соусом, в зелёном платье которое жмёт в груди, пока он на кухне ищет кофе и уши у него всё ещё красные. Просто здесь. Пока никто не смотрит. Она не помнила как именно это получилось. Просто в какой-то момент между второй чашкой кофе и тем как он убрал со стола — она оказалась на диване горизонтально, голова на подлокотнике, ноги на его коленях, зелёное платье чуть съехало на бедре. Найт сидел прямо, одна рука лежала на её щиколотке — не намеренно, просто так вышло, просто место где его рука оказалась — и читал. Пальцы шли по странице не спеша. Патриотка смотрела в потолок. Думала ни о чём. Это было странно — думать ни о чём. Обычно голова была занята: рейтинги, Эдгар, Семёрка, хэштеги, кто что сказал и что с этим делать. Сейчас — тихо. Только его пальцы по странице, тихое шуршание, тепло его колен под её ногами, запах имбиря который всё ещё висел в воздухе. Настоящая семья. Мысль пришла сама — тихо, без разрешения — и Патриотка её не прогнала. Просто позволила лежать рядом с остальными мыслями. Настоящая семья которой у неё никогда не было. Белые халаты. Белый свет. Люди которые смотрели на неё и видели эксперимент. Здесь был диван. Кофе. Его рука на её щиколотке. — Слушай, — сказала она, — откуда у тебя всё это? Найт поднял голову от книги. Повернулся чуть в её сторону — не к ней, чуть левее, как всегда. — Что именно? — Всё. Языки. Готовка. Ты вообще как будто пятьдесят лет жил, а не девятнадцать. Найт помолчал. Пальцы остались на странице но перестали двигаться. Он думал — она уже научилась различать это молчание от других его молчаний. Это было думающее молчание, не уклончивое. — До того как окончательно ослепнуть, — сказал он наконец, спокойно, без надрыва, как говорят о погоде, — я хватался за всё до чего мог дотянуться. Языки — потому что звучат красиво и потому что книг на других языках больше. Готовка — бабки обе любили готовить, я крутился рядом. — Пауза. — Спорт не взял. Смысл учиться бегать если я всё равно не увижу куда бегу. Ну, хожу хотя бы нормально. Уже хорошо. Последнее он сказал совершенно серьёзно. Без горечи. Без той интонации которой люди обычно сопровождают подобные вещи — с ожиданием сочувствия, с расчётом на реакцию. Просто констатация. Хожу нормально. Уже хорошо. Патриотка смотрела в потолок. — Понятно, — сказала она. Помолчала. — Я люблю грудное молоко, — сказала она. Найт не ответил сразу. Пальцы на странице не двинулись. — В смысле, — добавила она, — не коровье. И не козье — козье вообще пиздец как воняет. Женское. Человеческое. Пауза была недолгой. — После того что ты рассказывала про лабораторию, — сказал Найт ровно, — я не вижу в этом ничего странного. Что-то в груди у неё чуть отпустило. Она и не знала что держала. — Вот именно, — сказала она. — Но, — добавил он, и в голосе появилось что-то тихо-укоризненное, — насчёт козьего молока ты несправедлива. Сыр из него получается замечательный. Ты просто не тот пробовала. Патриотка фыркнула. — Ты защищаешь козье молоко. — Я защищаю хороший сыр. Это другое. — Одно и то же. — Совсем нет. Она хмыкнула — и снова стало тихо. Его пальцы вернулись на страницу. Её ноги остались у него на коленях. За окном синело — не ночь ещё, просто вечер, тот час когда свет становится мягким и немного ленивым. Патриотка смотрела в потолок и думала. Потом перестала думать и просто чувствовала. Его колени тёплые. Рука на щиколотке — он, наверное, уже забыл что держит. Просто лежит там, спокойная, тяжёлая. Шуршание страницы. Она подождала ещё немного. — Найт. — Мм. — Можно я… — она остановилась. Сформулировала. — Пососу твою грудь? Тишина. Найт медленно опустил книгу. Повернулся в её сторону с выражением человека который хочет убедиться что правильно расслышал. — Там нечего сосать, — сказал он осторожно. — У мужиков нет молока. — Сосок есть сосок, — сказала она. — Я просто хочу попробовать как ощущается. На вкус. Найт открыл рот. Закрыл. Посмотрел куда-то в сторону — там где, по его расчётам, должна была быть стена. Уши уже начинали розоветь. — Ты серьёзно. — Абсолютно. Он выдохнул. Медленно. С тем видом человека который прокручивает ситуацию и не находит в ней никакого выхода кроме очевидного. Потом взял свитер за подол и стянул через голову. Под свитером был он — тощий, бледный, рёбра угадывались слишком легко, ключицы острые, кожа светлая почти до прозрачности. Мужские соски — бледные, маленькие, совершенно непритязательные. — Ладно, — сказал он. — Угощайся. Только не оторви. Патриотка приподнялась на локте. Посмотрела на него — на его грудную клетку, на эти рёбра под кожей, на то как он сидит с прямой спиной и немного выпяченным подбородком с видом человека который принял решение и теперь держится за него из принципа — и почувствовала как тепло внизу живота становится конкретнее и тяжелее. Она наклонилась. Сначала — язык. Медленно, чуть влажно, один раз по соску — и почувствовала как он твердеет немедленно, рефлекторно, как тело реагирует раньше чем голова успевает что-то решить. Найт коротко втянул воздух. Потом она открыла рот и присосалась. Жадно. По-настоящему жадно — как будто там что-то было, как будто что-то должно было быть, как будто если тянуть достаточно сильно то что-то даст. Тёплая кожа, твёрдый сосок, запах его — чистый, с остатками имбиря от готовки — она прижалась к нему щекой и тянула и чувствовала как что-то внутри разворачивается медленно и становится больше. Найт тяжело гукнул. Рука нашла её волосы — не чтобы убрать, просто нашла — и лежала там, тёплая, чуть растерянная. — Немного больно, — сказал он. Ровно. Констатация. Она на секунду ослабила хватку. Посмотрела на сосок — синеватый, вздувшийся, чуть блестящий. — Хвали меня, — сказала она. — Что? — Хвали меня. — Она снова прижалась губами, не присасываясь ещё, просто держала. — Как маленькую девочку. Тишина была короткой. Потом Найт выдохнул — медленно, с тем звуком который бывает когда человек отпускает напряжение и просто решает идти туда куда его ведут — и его рука в её волосах стала чуть тяжелее. Приобнял её. Осторожно. Как будто она была чем-то хрупким, хотя они оба знали что она не хрупкая вообще никак и никогда. — Кто хорошая девочка, — сказал он. Тихо. Спокойно. Тем голосом которым, наверное, читал сказки — мягким, ровным, без иронии. — Ты хорошая девочка. Кушай-кушай. Ты заслужила. Патриотка закрыла глаза и присосалась снова. Промурлыкала. И не рассчитала. Потянула сильнее — на долю секунды, один рефлекторный глоток — и почувствовала на языке что-то горячее и металлическое. Резкое. Неожиданное. Найт тихо гукнул — уже не от давления, иначе. Она отстранилась. Посмотрела. Капилляры. Маленькая тёмная точка на соске, из которой медленно, неспешно, тонкой ниткой шла кровь — уже добралась до нижнего ребра, тёплая, тёмная. — Ой, — сказала Патриотка. Найт молчал. Рука в её волосах не убралась. — Прости, — добавила она. — Перестаралась. — Пауза. — Но… ты не против если я продолжу? — Это кровь, — сказал Найт. — Её надо остановить. Молчание. — Это… логично? — произнёс он неуверенно. — Абсолютно. Он помолчал ещё секунду. Потом — чуть отвернул лицо в сторону и выпятил грудную клетку вперёд с видом человека который не уверен в происходящем но уже слишком далеко зашёл чтобы разворачиваться. Патриотка наклонилась. Сначала — язык по рёбрам, там где успело стечь. Медленно. Солёное, тёплое, с той металлической ноткой которая была неожиданно… ничего. Совсем ничего плохого. Она дошла до соска и начала снова — мягче, терпеливее, без той жадности которая привела к проблеме. Просто держала. Тянула едва-едва. Чувствовала как кровь перестаёт течь — медленно, по мере того как она держала тепло и давление. Найт дышал. Ровно. С усилием — не от боли, от чего-то другого. Рука в её волосах была тяжёлой и тёплой. Когда она наконец отстранилась — сосок был тёмный, немного опухший, но кровь остановилась. Она провела языком последний раз — чисто, просто убрала след — и выпрямилась. Посмотрела на него. Он сидел с закрытыми глазами. Уши красные. Дышит чуть глубже чем обычно. — Слушай, — сказала она. — Мм. — Не против сегодня потрахаться? — Она устроилась удобнее, откинулась на его плечо. — Вечер, всё дела. Меня сегодня на работе обидели. Найт открыл глаза. Повернул голову в её сторону с тем выражением которое она уже выучила — я слышу тебя, я обрабатываю, подожди секунду. — Эдгар? — спросил он. — Эдгар. — Снова нет? — Снова нет. Найт вздохнул. Тем коротким вздохом которым вздыхают люди принимающие неизбежное. — Ладно, — сказал он. — Помогу. Тебе как обычно? — Нет. — Она помолчала. — Хочу кое-что особое сегодня. — Например? Патриотка поднялась с дивана. Потянулась — медленно, с удовольствием — и посмотрела на него сверху вниз. Бледный, растрёпанный, с тёмным пятнышком на левой стороне груди, свитер лежит рядом скомканный. Красивый. Без оговорок. — Я сначала в душ, — сказала она. И добавила, немного помедлив: — А ты нет. Мне нужен ты не чистым. Найт моргнул. — В смысле… — В смысле сиди где сидишь, — сказала она, уже идя к ванной. — Я быстро. За спиной была тишина. Потом его голос — тихий, слегка озадаченный: — Это… особенное. — Я знаю, — отозвалась она из коридора. Дверь ванной закрылась. За ней — звук воды. Найт сидел на диване со свитером в руках, с красными ушами и тёмным пятнышком на груди, и смотрел в ту сторону где предположительно была закрытая дверь — белёсые глаза, совершенно растерянные, совершенно живые. — Мы же дружим, — сказал он тихо, в никуда. — Точно дружим. Потолок не ответил. Вода в душе шумела ровно три минуты. Найт сидел на диване и слышал её — шум воды, тихое движение за закрытой дверью — и смотрел в ту сторону где была стена, потому что стена это было всё что он мог сейчас смотреть. Свитер лежал рядом скомканный. Грудь всё ещё чуть саднила — тупо, терпимо, как бывает когда что-то было слишком интенсивным и теперь просто напоминает о себе. Он положил ладонь на это место. Подержал. Мы дружим, — думал он. — Точно дружим. Просто это такая дружба. Бывает такая дружба. Наверное. Вода остановилась. Найт убрал руку. Дверь открылась. Он повернул голову на звук — привычно, автоматически, по направлению шагов — и почувствовал как воздух в комнате изменился. Не температура, не запах, что-то другое. Присутствие. Её присутствие было всегда ощутимым — тяжёлым, плотным, как перед грозой — но сейчас оно было другим. Ближе. Интенсивнее. — Ты… — начал он. — Молчи, — сказала она. Шаги. Прямо к нему. И потом — тяжесть на коленях, живая, тёплая, и движение бёдер, медленное, уверенное, такое что книга выпала бы из рук если бы он её держал. — Подними руку, — сказала она. Найт наклонил голову. — Зачем? — Подними. Он поднял. Правую. Медленно, не понимая куда — и она взяла его запястье и направила, и его рука оказалась поднятой, локоть согнут, и он понял что она сделала и уши у него немедленно стали горячими. Она уткнулась носом ему в подмышку. Вдохнула. Долго. Глубоко. С тем звуком который бывает когда человек наконец-то выдыхает что-то что держал слишком долго — облегчение, что ли, или что-то похожее на облегчение, только теплее и острее. Найт не двигался. Он был довольно опытным человеком в том смысле что привык к разному — к темноте, к одиночеству, к тому что мир устроен иначе чем хотелось бы — но к этому он был не готов совсем. Его подмышка. Она вдыхает его подмышку. Это происходит. Прямо сейчас. В его квартире. Потом — язык. Найт вскрикнул. Рефлекс сработал раньше мысли — рука дёрнулась вниз, он отстранился насколько мог, что с человеком сидящим у тебя на коленях не очень далеко. — Ты чего творишь?! — выдохнул он. — Там же грязно! — А я хочу тебя вымыть, — сказала она. — Своим языком. — Это не так работает! Это вообще не так работает! Там… Она взяла его руку. Подняла обратно. И он почувствовал как её язык — горячий, широкий, совершенно бесстыжий — прошёлся медленно, уверенно, с таким видом как будто это было совершенно нормально и Найт просто не понимает очевидных вещей. Он застонал. Не от удовольствия — от смущения, от того что не знал что делать с руками и лицом и вообще со своим существованием. Хотя — честно, совершенно против воли, с глубоким внутренним несогласием — язык был… не неприятным. Тёплым. Это было тёплым. Неужели у супергероев бывают такие фетиши, — думал он, глядя в потолок. — Наверное бывают. Наверное это логично. Наверное. Потолок молчал. Она закончила — или решила что закончила, или просто перешла к следующему пункту программы которую явно составила заранее — и прижала к его лицу грудь. Просто. Без предисловия. Тёплую, мягкую, голую — и это было новой информацией которую его нервная система обрабатывала с некоторым опозданием. — Сними штаны, — сказала она. — ЧЕГО?! — Сними штаны, Найт. — ЗАЧЕМ?! — Я же сказала, — терпеливо, с интонацией человека объясняющего очевидное, — что вымою тебя своим языком. — Но там — я сегодня только после обеда мылся! — голос у него предательски дрогнул. — Я говорю, там нечисто, там… — Знаю. — Это же… — Знаю. — Нет, ты не понимаешь, я серьёзно, там воняет, там… Она уже была на коленях перед ним. Найт не успел — штаны исчезли в одно движение, быстрое и уверенное, как будто у неё было много практики с чужими штанами, и холодный воздух квартиры встретил его там где он совсем не ожидал встретить холодный воздух прямо сейчас. Он вскрикнул. — Нет, подожди, давай я пойду помоюсь, я быстро, секунд тридцать, я… Она уткнулась носом ему в мошонку. Вдохнула. — Воняет, — констатировала она. — Я про это говорил! — выдохнул Найт, и в голосе уже не было сил на возмущение, только что-то тихое и потерянное. — Давай я пойду помо… — А мне нравится эта вонь, — сказала она. — Сейчас я тебя помою. Он стиснул зубы. Почувствовал как левое яичко оказалось в тепле и влаге — бережно, осторожно, язык двигался медленно и тщательно, без спешки, как будто у неё было всё время мира — и что-то предательски горячее поднялось откуда-то снизу, совершенно независимо от его мнения по данному вопросу. Я со стыда помру, — думал он. — Прямо здесь. На собственном диване. От стыда. Слёзы подступили — сами, без разрешения, от избытка ощущений и смущения и того странного состояния когда тело делает одно а голова думает совершенно другое. Он стиснул руку на подлокотнике. Она прошлась языком снизу вверх — медленно, от основания, по всей длине — и чмокнула в головку с видом человека пробующего что-то и находящего это приемлемым. — Да неужели, — сказала она, — а у кого сейчас дикий стояк? Давай-ка помолчи. Найт открыл рот. Закрыл. Потому что крыть было нечем. Фактически нечем. Тело его предало окончательно и бесповоротно, и он мог только сидеть и держаться за книгу и покрывало и смотреть в потолок с видом человека переосмысляющего ряд фундаментальных убеждений о своей жизни. Она заглотила глубоко. Найт почувствовал как пальцы его сами находят покрывало и сжимаются до белых костяшек. Книга куда-то упала — он не заметил когда — и обе руки были заняты покрывалом, и он дышал через раз, и… Спустя минуту. Он кончил. Резко, неожиданно для самого себя — и она сделала последний глубокий выпад, до конца, и он чувствовал как она принимает это спокойно и целиком, и потом — тишина. Она приподнялась. Вытерла уголок губы. — Ну вот, — сказала она удовлетворённо. — Я тебя помыла. Найт лежал. Просто лежал. Запрокинул голову на спинку дивана и смотрел в потолок белёсыми глазами и дышал. — А теперь, — сказала она. Он почувствовал как она поднялась. Как переместилась. Как встала перед диваном — и потом наклонилась, и его руки нашли её бёдра сами, рефлекторно, без команды от головы. — Давай и меня полижи. Найт потянулся. — Нет, — сказала она. — Дурачок. Анус лижи. Найт замер. Долгая пауза. — Я, — начал он. — Эй. — В голосе появилась та тихая обиженная нота которую он уже научился распознавать. — Не обижай меня. — Я не обижаю, я просто… — Я её тщательно помыла, — сказала она терпеливо. — Только языком. Не прошу туда лезть. Просто лизни. Найт закрыл глаза. Потом открыл — хотя разницы почти не было. Сделал. — Ох блять! Она вскрикнула — резко, громко, неожиданно для обоих наверное — и прижала бёдра к его лицу ближе, и он дышал с трудом и продолжал, потому что остановиться казалось сложнее чем продолжать. — Это даже лучше чем куни, — выдохнула она, — моя киска просто горит, не останавливайся, не смей останавливаться… По его щекам текли слёзы. Тихие. Без всхлипов. Просто текли — от перегрузки, от смущения, от того что нервная система добралась до какого-то своего предела и перешла за него тихо и без объявления. Они капали на её ягодицы, тёплые, и она, наверное, их чувствовала — и не останавливалась. Он тоже не останавливался. Она кончила без предупреждения. Найт вздрогнул всем телом — горячая волна накрыла его, он задохнулся на секунду, растерялся — и в следующий момент она уже разворачивалась, и падала на него, и он оказался внутри неё резко и полностью, и его собственный стон вышел сдавленным и удивлённым. Она двигала бёдрами. Медленно сначала — потом ритмичнее. Наклонилась к нему, провела рукой по его лицу — по мокрым щекам, по сжатым губам — и потянулась вниз. — Нет, — сказал Найт. Перехватил её запястья. Голос дрожал. — Нельзя. От меня сейчас пахнет. Не надо. Она оттолкнула его руки. Не грубо — просто уверенно, как убирают лишнее с дороги — и нашла его губы своими. Вкус был — да. Специфическим. Сложным. Найт замер и не знал что делать с этим вкусом и с её языком и с тем что она продолжала двигаться, и всё это происходило одновременно и было слишком много для одного человека за один вечер. Она отстранилась. Посмотрела на него — он это чувствовал, её взгляд был как физическое давление, всегда. — Да ладно тебе, — выдохнула она, не останавливаясь, голос низкий, тяжёлый, чуть хриплый. — Найт. Тебе же нравится. Пробовать что-то новое. — Нет, — сказал он. — Мне н-не нравится. Она промычала — с удовольствием, с тем довольным звуком который он ни с чем не мог перепутать — и присосалась к его шее. Медленно. С намерением. Он чувствовал как кожа поддаётся и будет след и утром он наденет свитер с высоким воротом и этого всё равно будет недостаточно. Потом — темнота. Тихо. Он не понял когда именно. Просто в какой-то момент мир стал очень далёким — голоса, ощущения, её движение — всё отошло куда-то, и осталась только темнота, тёплая и без краёв. Она почувствовала как он обмяк. Сразу. Мгновенно — тело перестало отвечать, руки упали, дыхание выровнялось. Патриотка остановилась. Посмотрела на него. В обмороке. Она смотрела на его лицо — бледное, со следами слёз на щеках, мокрые ресницы, волосы прилипли ко лбу — и что-то в ней остановилось тоже. Не надолго. Просто на секунду. Потом подняла его — легко, без усилия, он ничего не весил — и устроила. Его голова на её груди, его рука на её животе, его дыхание ровное и медленное. Она откинулась на спинку дивана и обняла его — осторожно, без спешки — и провела ладонью по его волосам. Один раз. Другой. Смотрела на засос на его шее. Тёмный. Красивый. Её. — Теперь к тебе ни одна шлюха не подойдёт, — сказала она тихо. Не ему — он не слышал. Просто вслух, потому что хотелось произнести это в пространство, в тишину квартиры, в жёлтый свет маленькой лампы. — Ты мой. Только мой. И такое ты вытворяешь только со мной. Его ресницы не дрогнули. Дыхание ровное. Она продолжала гладить его по волосам — методично, тихо — и думала о следующем разе. О том что ещё не попробовали. О том сколько всего впереди. Мысли были спокойными и упорядоченными, как всегда когда она планировала что-то важное. — У нас будет ещё столько всякого, — произнесла она. — Столько всего, Найти. Пауза. Ладонь остановилась на его волосах. Замерла. — Но если ты решишь бросить меня, — сказала она. — Оставить. Голос был ровным. Без интонации. Тем голосом которым она говорила о вещах решённых и не подлежащих обсуждению. — Я не прощу тебя. За окном был город. Миллионы огней, миллионы людей, хэштеги и рейтинги и сорок три рекламные кампании и фильм в монтаже. Здесь был диван. Её рука в его волосах. Его дыхание на её коже. Она опустила взгляд на его лицо — спокойное, без страха, без напряжения, просто спящее — и что-то в ней стало очень тихим и очень острым одновременно. Как то ощущение правильности которое она не умела называть другими словами. Он был здесь. Он был её. Это было правильно. Она закрыла глаза. Продолжала гладить его по волосам в темноте. Он проснулся от тепла. Тепла и влаги и ритмичного движения которое он не сразу опознал — мозг всплывал из сна медленно, неохотно, цеплялся за остатки темноты — и руки сами потянулись искать источник. Пальцы нашли волосы. Мягкие, длинные, на уровне его живота. Найт открыл глаза. Смысла в этом не было никакого — потолок как потолок, размытое белое пятно — но открыл рефлекторно, потому что мозг наконец дообработал входящую информацию и выдал результат который требовал немедленной проверки всеми доступными средствами. — О, — сказал голос Патриотки. Довольный. Спокойный. — Ты уже проснулся. Она приподняла голову. Просто так. Как будто её застали за чем-то совершенно обыденным — за завтраком, за чашкой кофе, за чтением утренней газеты. — А у тебя эрекция, — добавила она. — Я решила помочь. Найт лежал. Смотрел в потолок. — Разве друзья такое делают, — произнёс он. Не вопрос даже — просто слова, выпущенные в воздух, потому что голова ещё не проснулась достаточно чтобы формулировать по-нормальному. Патриотка засмеялась — довольно, с той ленивой теплотой которая бывает у людей в очень хорошем настроении — и не остановилась. Рука двигалась ритмично, уверенно. — Конечно, — сказала она. — Мы же друзья с привилегиями. Мои знакомые с такими отношениями всегда так делают. — Правда? — Правда. Это была наглая ложь. Она это знала — холодно, методично, той частью головы которая никогда не спала до конца. Какие знакомые. Ей было абсолютно насрать на отношения других людей. Единственный человек из её окружения с которым она вообще могла бы обсудить тему отношений был Глубина — и это был Глубина, который трахал рыб и осьминогов и которого она использовала как живую иллюстрацию к понятию дно. Никаких знакомых. Никаких прецедентов. Просто она хотела и объяснение нашлось само — гладкое, убедительное, с нужной интонацией уверенности. Он поверил потому что не имел оснований не верить. Потому что она говорила спокойно. Потому что он доверял ей. Это было удобно. Это было правильно. Она снова заглотила его — глубоко, неспешно, методично как и начала — и думала о том что он сейчас лежит и смотрит в потолок и его пальцы слабо сжимаются в покрывале. Думала о засосе на его шее. О том что сегодня он наденет что-нибудь с высоким воротом и будет чувствовать это весь день — тупое тёплое напоминание которое никуда не денется. Спустя минуту он кончил. Тихо. С коротким сдавленным звуком который она уже знала наизусть. Она приподнялась. Вытерла губы. Посмотрела на него — растрёпанный, бледный, с тем рассеянным выражением которое появилось вчера вечером и, судя по всему, никуда не делось за ночь. Хорошо. Именно этого она и хотела. Душ был тесным. Не в смысле маленьким — просто на двоих он не проектировался, и это создавало ту неизбежную близость которая Патриотку совершенно устраивала. Его плечо у её плеча. Её рука находила мочалку — его мочалку, она не спросила — и он не возражал. Стоял, немного наклонив голову, пока вода шла по волосам. Рассеянный. Она это видела — по тому как он два раза протянул руку к шампуню и оба раза промахнулся на несколько сантиметров, хотя обычно находил всё с первого раза. Его руки помнили эту ванную комнату лучше чем он сам — каждая полка, каждый флакон на своём месте годами — а сейчас что-то сбилось. Что-то внутри работало не в том ритме что обычно. Патриотка молчала и наблюдала. Потом взяла его руку и вложила в неё шампунь. — Вот, — сказала она. — Спасибо, — сказал он автоматически. Пауза. — Ты в порядке? — спросил он. — Я всегда в порядке, — ответила она. Он кивнул. Не потому что поверил — просто принял к сведению. Они готовили вместе. Он — основное, привычно, руки сами знали где что лежит, нож нашёл доску, доска нашла стол. Она — рядом, ближе чем нужно, потому что кухня была маленькой и она не особо старалась занимать меньше места. Периодически он говорил — подай вот то или там слева — и она подавала, потому что это было просто и потому что смотреть как он работает на кухне было чем-то вроде медитации. Уверенным. Спокойным. Без суеты. Она думала о работе которую нужно было сделать сегодня. И о том что завтра он, вероятно, приготовит что-нибудь с курицей. И о засосе на его шее. Обе мысли казались ей одинаково важными. Завтрак был тихим. Он ел методично, немного медленнее чем обычно. Она ела и смотрела на него — на то как он держит вилку, как наклоняет голову когда думает, как иногда замирает на секунду с отсутствующим видом человека застрявшего где-то внутри собственной головы. Хорошо, — думала она. — Пусть застрянет. Пусть думает. Пусть разбирается. Главное что думает о ней. В десять он дал ей контейнер. Тёплый, плотно закрытый, от него шёл запах чего-то с зеленью и лимоном. — До следующего раза, — сказал он. Потом добавил, немного неуверенно: — Когда ты… Она взяла его за подбородок. Он замолчал на полуслове. Она поцеловала его — быстро, без предупреждения, просто потому что хотела, потому что могла, потому что его губы были тёплыми и слегка растерянными — и отстранилась. Развернулась. Шагнула к окну. Улетела. За её спиной — она не видела, но знала — он остался стоять в дверях с поднятой рукой в которой было не ясно что, и с выражением человека которому только что задали вопрос на языке которого он не знает. Мы точно друзья? Она бы услышала это если бы была рядом. Но она уже летела над городом с контейнером в руке и думала о том что лимон с зеленью это хорошо, это правильный выбор, он знает что она любит. Штаб Её место было у окна. Большое кресло, вид на город, стол справа — она сидела и постукивала пальцами по подлокотнику, ровно и методично, как метроном. Настроение было хорошим. Конкретным. Тем сортом хорошего настроения когда всё на своих местах и ты это знаешь. Глубина подошёл с той осторожностью с которой подходят к животным чьё настроение непредсказуемо — тихо, немного сбоку, с заранее заготовленным нейтральным выражением лица. — Что-то хорошее произошло? — спросил он. Патриотка посмотрела на него. Медленно. Сверху вниз. — О да, — сказала она. — Сходила в ресторан. Съела живого осьминога. Глубина побледнел. Не постепенно — сразу, как будто кто-то вытащил пробку и всё вытекло. Его лицо прошло через несколько стадий одновременно — ужас, отрицание, физическое отвращение, попытка взять себя в руки — и он открыл рот но не издал никакого звука, просто стоял и смотрел на неё с выражением человека которому только что сообщили о личной трагедии. Патриотка подождала. Потом засмеялась — громко, от души, запрокинув голову, совершенно без светскости. — Да шучу я, долбоёб, — сказала она, отсмеявшись. — С Найтом была. Ночевала у него. — Пауза. — А то заебало уже в четырёх стенах одной спать. Глубина выдохнул. Медленно. С явным облегчением. — А, — сказал он. — Понятно. Хорошо. — Иди отсюда, — сказала она. Он пошёл. Гроза подошла с другой стороны — не с той осторожностью что Глубина, скорее с тем расчётливым спокойствием человека который оценил риски и решил что они приемлемы. Усмехнулась — чуть, одним уголком губ. — Ты там ему голову не размозжила? — спросила она. Патриотка зыркнула на неё. Долгую секунду — ровно, без выражения, тем взглядом который у других людей вызывал острое желание найти дела в другом полушарии. Потом усмехнулась в ответ. — Он мне пока живой нужен, — сказала она. Пока. Слово висело в воздухе секунду — оба это заметили, оба сделали вид что не заметили. Гроза кивнула и отошла на безопасное расстояние. Патриотка достала телефон. Фотография была сделана ночью — она не включала свет, просто экран на минимальной яркости, этого хватило. Он спал у неё на груди. Ресницы на щеке, волосы растрёпаны, воротник свитера сполз. Засос на шее — тёмный, чёткий, её. Она смотрела на фотографию. Ни с кем не делилась. Просто смотрела. Звёздочка проходила мимо. Быстро — с папкой под мышкой, с тем деловитым видом которым люди маскируют желание оказаться где-то ещё. Взгляд случайно упал на экран — одна секунда, меньше — и она немедленно посмотрела в другую сторону, развернулась, ускорила шаг. — Ты куда попиздовала? Звёздочка остановилась. — Я? — голос ровный, нейтральный, хорошо отработанный. — На вызов. А что? — Сюда быстро. Пауза — короткая, почти незаметная. Потом Звёздочка подошла. Удар пришёл без предупреждения — в живот, резкий, сильный, с той точностью которая бывает только когда человек очень хорошо знает что делает. Звёздочка согнулась — рефлекторно, даже с её способностями тело реагировало на боль — и в следующую секунду пальцы Патриотки были у неё в волосах. Не грубо. Хуже — спокойно. — Ещё раз, — сказала Патриотка тихо, — тупая шваль посмотришь туда куда не надо — я тебе глаза вырву. — Пауза. — Уяснила? — Да поняла я! — выдохнула Звёздочка. — Извини! — Вот и славненько. Патриотка отпустила волосы. Выпрямилась. Убрала телефон в карман — спокойно, без спешки. Оправила плащ. — Ну что ж, — сказала она, — пойду к Эдгару. Нужно кое-что обговорить. Развернулась и пошла по коридору — прямая, плечи назад, каблуки костюма тихий чёткий звук по полу. Не оглядывалась. За спиной Звёздочка медленно разгибалась, держась за живот, и смотрела ей вслед с выражением которое было сложнее чем просто страх — что-то между страхом и беспокойством другого рода, тем беспокойством которое бывает когда понимаешь что происходит что-то нехорошее но не знаешь ещё точно что и с кем. Патриотка этого не видела. Она думала об Эдгаре. И немного — о лимоне с зеленью в контейнере который лежал у неё в кабинете. Обед в десять. Ещё два часа.